«Когда Мэнди пришла к нам в отель работать помощником управляющего, она вела себя совершенно нормально, только я сразу же подумал, что она беременна. У меня две сестры с детьми, и на вид она определенно была беременной. Все работники бара это знали, однако Мэнди неизменно все отрицала».
Весь персонал жил в одной части гостиницы, а комната бармена располагалась у пожарного выхода, в глубине. Однажды утром его очень рано разбудил крик младенца, доносившийся из-за двери. Он выглянул из своего окна:
«…и увидел спину Мэнди метрах в 50 – она выходила из ворот и направлялась в сторону леса. Это была определенно Мэнди. Точно не скажу, что на ней было надето, и я не уверен, несла ли она что-то в руках. Мне стало интересно, куда она пошла. Я стал размышлять. Я подумал, что у нее могли быть проблемы, так что решил одеться и пойти за ней. Я знал, что люди в нашем деле порой не выдерживают стресса, и просто хотел с ней поговорить.
У меня ушло несколько минут, чтобы одеться. Я прошел через пожарный выход, миновал ворота и направился в лес. Я пошел в сторону озера и увидел возвращающуюся оттуда Мэнди.
Она спросила:
– Что ты тут делаешь?
Насколько я мог судить, с ней было все в порядке. Она была полностью одета, однако хоть убейте не могу вспомнить, во что. Она сказала, что ее попросту все достали и все достало. Она не стала уточнять. Я уселся с ней на скамейку лицом к озеру, и мы стали говорить обо всем подряд: я рассказал ей про свою девушку, про группу, в которой играю, и все в таком духе. Мы обсудили поднимавшийся с озера туман. Я и подумать не мог, будто что-то случилось. Она казалась совершенно нормальной, вела себя как обычно. Но она сказала необычную фразу:
– Сегодня ночью я пришла домой, и у меня были кровяные сгустки.
Я не стал расспрашивать об этом, однако странно было такое услышать. Мы проговорили, должно быть, 45 минут, и я так ничего и не заподозрил. Больше я не вспоминал об услышанных мною младенческих криках.
Мы вернулись в гостиницу, и она зашла ко мне в комнату за сигаретой, после чего ушла. Я не заметил в ее поведении ровным счетом ничего необычного. Затем я вернулся в кровать и уснул».
Позже в тот день персонал стал говорить между собой, что Мэнди похудела. А на следующий день поднялась шумиха. Согласно показаниям бармена:
«Я работал в баре, когда зашла какая-то женщина с собакой и попросила позвонить. Вскоре после этого зашел наш коллега, Роджер, и сказал:
– На озере полиция, нашли младенца.
Когда он сказал это, мне сразу же стало дурно. Я вспомнил про услышанный предыдущим утром детский плач, про Мэнди у озера – все сходилось. Я не знал, что делать.
– Я знаю, чей он, – сказал я Роджеру.
– Мэнди? – спросил он.
И я ответил:
– Да».
Это весьма убедительные свидетельские показания, указывающие на то, что ребенок был жив, причем, возможно, прожил добрые несколько минут, если у матери было время родить в гостиничном туалете (доказательства чего были вскоре обнаружены), затем одеться и выйти из гостиницы с плачущим младенцем, чтобы от него избавиться. И все это соответствовало обнаруженным мной при вскрытии легких свидетельствам того, что ребенок жил после родов.
Но могли ли мы с уверенностью утверждать, что она убила своего ребенка – и если убила, то как именно?
Это было неприятное дело для всех, в том числе из-за того, как мать хладнокровно родила, выбросила свою девочку – мертворожденную или нет, – а затем вернулась в тот же день на работу, делая вид, будто все в полном порядке. Сейчас бы ее могли пожалеть, однако 30 лет назад многие из участвующих в расследовании дела видели в ней расчетливую, бессердечную детоубийцу. Она не проявила ни капли раскаяния, утверждая, что ребенок родился мертвым, какой-либо печали по этому поводу она также не продемонстрировала. Полиция и прокуратура упорно стояли на том, чтобы обвинить ее в убийстве.
На основании всех полученных доказательств я практически не сомневался, что младенец жил. Но если и так, как тогда девочка умерла? Я не обнаружил каких-либо следов насилия или полученной травмы, равно как и неопровержимых доказательств удушения. Подробный лабораторный анализ желудка подтвердил, что ребенок наглотался воды из озера, однако ее количества было недостаточно, чтобы указать на утопление как причину смерти: она могла попасть туда уже после смерти.
В качестве причины смерти я указал «ненадлежащий уход».
Королевская прокуратура продолжала продвигать свои обвинения в убийстве, однако мой отчет привел их в замешательство. Им хотелось, чтобы я сказал, что мать предприняла более активные действия для убийства собственного ребенка.
С другой стороны, мой отчет пришелся по душе солиситору защиты, который написал в прокуратуру:
