То ли это была их общая позиция, и отец лишь боялся в этом признаться, то ли между ними шла глухая вражда из-за египтян, никто этого не знал. Однако на штабных разборах, проводимых самодержцем, постоянно говорилось, что воинам придётся одолевать сотни вёрст долгого пути по пустыне и каждый из них должен быть готов к этому. Суппилулиума явно намекал на поход в Египет. Мурсили же, сидя по правую руку отца, невозмутимо молчал, словно слышал совсем другое из его уст. А когда Халеб осторожно его спрашивал, одни ли они отправятся в египетский поход или пойдёт ещё войско, набранное среди населения завоёванных ими стран, великовозрастный сыночек удивлённо вскидывал брови:
— Какой Египет, что за бред вы несёте, Халеб?! Один раз вы уже туда ходили, и счастье, что из Сирии повернули обратно! Нам и в Митанни ходить не стоило!
Так всё и шло. Суппилулиума всё реже бывал на смотрах, поручая заботы о войске сыну. Началась засуха. Никто ни в Хатти, ни в завоёванных хеттами колониях зерновых запасов не делал. Заезжие купцы, побывавшие в Фивах, пели оды египетскому фараону, который выстроил целый хлебный городок на окраине столицы, и теперь, чтоб спастись от голода, надо всем идти на поклон к Аменхетепу Четвёртому, а он с царём Хатти и разговаривать не станет, либо будет продавать зерно по таким ценам, что пустит их по миру. Без хлеба же какой поход. Эти слухи перемалывали как воины, так и царские сановники. Сам же вождь молчал, точно засуха и будущий неурожай его не касались.
Но придрёмывая после обеда, он напряжённо об этом размышлял, не понимая лишь одного: почему боги так не хотят, чтобы он одолел египтян? Что это за избранная страна, которую нельзя поработить, разрушить, покорить, где, рассказывают, даже слуги едят наравне с хозяевами и свиней, и гусей, и рыбу и ни в чём не испытывают недостатка. Уже третий месяц не кажет глаз наглый Вартруум, которого послали за головой Азылыка, но его нет, хоть Озри и клянётся, что по сведениям из Фив, кассита тот нашёл и теперь всеми силами старается добыть его голову, что не так просто.
— Кто ж отдаст, никто просто так не отдаст, — ворчал царь, почёсывая свои гнойнички.
— Но он добудет, я верю в его упорство, — запинаясь и бледнея, твердил Озри.
Будь рядом с правителем Азылык, он мог бы ему ответить, почему боги не хотят пускать его в Египет, но и мудрый кассит теперь служит не ему, а фараону. Почему?
Через полчаса Суппилулиума всё же поднялся, прошёл в кабинет, впустив к себе лишь Озри и махнув рукой остальным сановникам: всем завтра. Оракул, несмотря на свою телесную ветхость, имел ясный ум и мудрую голову.
— Где мы будем закупать хлеб?
— В Египте, больше не у кого.
— Но...
— Все закупки проведём через другие государства. Пусть Арцава, Лукка, Киццуватна закупают зерно как бы для себя, их египтяне пощадят, а большую часть или половину продают нам. Напрямую же фараон нам и кади не продаст.
— Но...
— Да, обман может открыться, — Озри на лету ловил мысль самодержца, — однако что делать, другого выхода нет.
— Н-да... — тяжко вздыхал властитель, хмурился и погружался в долгое молчание.
С Озри Суппилулиума чувствовал себя свободно. Оракул ничем его не сковывал и сам напряжённо искал выход из создавшегося положения, подсказывая иногда неглупые идеи.
— Что ж, раз другого выхода нет, то так и поступим. Сам этим займёшься, я не доверяю своим толстопузым сановникам! Они всё только испортят...
— Но, ваше величество...
— Решено! И не перечь мне! Я не люблю, когда мне перечат! За хлеб спрошу с тебя!
Озри в такие минуты готов был повеситься. Он постоянно просил самодержца отпустить его на покой, ссылаясь на преклонный возраст и немощь тела, но вождь хеттов лишь смеялся в ответ.
— Да ты выносливее любого верблюда! Дух ещё бурлит в тебе!
И Суппилулиума был прав: дух в нём бурлил.
— Ну что ещё у тебя?
— Я бы, ваше величество, попытался замириться с юным фараоном, — подсказал прорицатель.
— Как?
— Очень просто. В Фивах закончился срок траура по умершему Аменхетепу Третьему, и на престол всходит его сын, Аменхетеп Четвёртый. Ему скоро тринадцать лет. Все государи обязаны прислать ему поздравления. Направьте и вы, ваше величество. Это будет означать, что вы собираетесь помириться с фараоном. Он, к тому же, собирается жениться, значит, счастлив, у него хорошее настроение...
— Помириться и навсегда похоронить мечты о походе? — перебив, нахмурился Суппилулиума.
Озри с грустью посмотрел на царя, стараясь внутренне успокоиться и ответить как можно весомее. Но не выдержал, сорвался:
— Какой поход, ваше величество, когда есть нечего!
Самодержец бросил на него сердитый взгляд: с правителем Хатти так разговаривать не следовало, и Озри опустил голову, признавая свою вину.
— Ну хорошо, допустим, я пошлю такое, а как я узнаю, что оно, то есть моё желание примириться, принято?
— Очень просто. Если Аменхетеп поблагодарит вас за поздравление, значит, примирение принимается, ну а если нет... — Озри изобразил печальную гримасу.
