— Вот тогда-то мы и отправимся в поход на Египет! — подскочив, обрадовался властитель. — Пусть только этот мальчишка попробует мне не ответить!
— Если найдётся, чем кормить солдат, — язвительно добавил Озри, и царь снова помрачнел.
— Не дерзите, Озри, а то выпорю, несмотря на ваш почтенный возраст! — пригрозил Суппилулиума. — Что ж, мне нравится ваша идея! Может быть, вы сами и составите это поздравление, а то мои секретари всё равно так красиво не сочинят, как вы!
— Значит, гнать их надо! — посуровел оракул. — Нечего бездельников плодить!
— Ты лучше за Вартруумом присмотри! — не на шутку разозлился монарх. — А то он, по всему, жирует там! Я же ему четыре кошеля серебра передал! Целое состояние, между прочим! У себя под носом и грязи не видим!
Он давал волю своим чувствам ещё минут десять, потом успокоился, поручил оракулу написать поздравление и, утомившись делами, отправился ужинать.
Озри вернулся к себе, сбросил длинный тонкий плащ, в который обычно обряжался, отправляясь на приём к императору, приказал слугам принести вина и залпом осушил бокал, позавидовав в это мгновение даже Вартрууму. Недоумок в эти дни наслаждается гостеприимством Саима, дышит свободным воздухом великих Фив, где жизнь обыкновенного простолюдина похожа на сказку и куда, начиная с юных лет, стремился попасть сам Озри, мечтая жить среди умных и богатых людей, а не в этой дикой и бедной, несмотря на все завоевания, стране, где правит ограниченный и грубый тиран. Он хотел быть рядом с сыном, с внуками, окружённый почётом и вниманием близких и не думать о виселице, куда мог попасть в любую минуту.
«За что мне такая участь?! — всхлипывая и роняя пьяные слёзы, восклицал оракул. — За какую вину мою я вынужден прислуживать гнойному царю и терпеть его неблагодарность? За что, за какие вины мне выпали эти страдания?!»
Выпив несколько чаш вина и поплакав, Озри заснул и спал не помня себя всю ночь.
Свадебный кортеж, состоящий из десятка богато украшенных колесниц, проехал по улицам Фив от храма Амона-Ра до царского дворца. Тысячи жителей, запрудивших улицы, смогли увидеть свою будущую царицу Нефертити в праздничном одеянии и восхититься её необыкновенной красотой.
Колесница фараона двигалась не спеша, новобрачные сидели на двух тронных креслах, безмолвные и смотрящие вдаль. Лишь на лице царицы светилась тихая улыбка, и молодой скульптор Джехутимесу, с непокрытой головой стоявший посреди ликующей толпы, впился восхищенным взглядом в её божественный, летящий лик и опомнился, лишь когда колесницу заслонили другие, на которых ехали родные властителя и высокие гости, цари и принцы, прибывшие из соседних стран на свадебное торжество. Из списка приглашённых был вычеркнут лишь Суппилулиума, по причине всем понятной.
Среди трёхсот именитых гостей, приглашённых на праздничный пир, который начинался через три часа во дворце правителя, был и Джехутимесу. Взглянув на молодых супругов, скульптор тотчас отправился к себе в мастерскую. Руки сами потянулись к глине, и через полчаса несравненный лик Нефертити точно сам собой ожил в гибких руках ваятеля. По традиционным канонам скульптурные изображения фараонов и цариц должны были лишь отдалённо напоминать их, дабы души живущих не перешли в глиняные и каменные слепки, а потому фигуры властителей отличались друг от друга лишь убранством и размерами верхней шапки. Смельчаков, пытавшихся запечатлеть истинный контур первых лиц государства, ждало суровое наказание, и Джехутимесу, вылепив природные черты юной царицы, уже хотел снова превратить её тонкий лик в комок мокрой глины, но рука застыла в воздухе, будто незримый бог, возникший за спиной, остановил её. Скульптор взял чёрной краски, чтобы окрасить волосы, но в последний миг передумал, настолько естественен и красив был телесный цвет глины.
И всё же ещё чего-то не доставало, какой-то малости, чтобы сам лик заиграл, запел, зажил своей отдельной жизнью. Джехутимесу провёл рукой по жёстким чёрным кудрям, пытаясь понять, чего не хватает. В лице было всё соразмерно, точно и выверено самой природой, значит, трогать его не надо. Несколько мгновений ваятель стоял перед скульптурой, потом чуть удлинил шею, придав самой голове стремительное движение вперёд, как бы сделав её летящей в пространстве, и она вдруг ожила, заговорила с создателем.
— Да, теперь всё, — помолчав, сказал он.
Он так же быстро вылепил лик фараона, более тяжеловесный, нежели у царицы, но подчеркнул изящество линий лица: полных, красиво очерченных губ, длинного носа с завитками ноздрей, больших раковин век с лёгким разлётом бровей, надел на фараона высокую царскую шапку. Потом поставил обе головы рядом и поразился тому, как они роднятся друг с другом, как летящая хрупкая красота Нефертити выламывается из тяжеловесных линий Аменхетепа.
