«Привет.
Не надо так долго думать над текстом, гений, всё равно это не впечатляет. До Онегина тебе далеко, как и мне, собственно, до Татьяны тоже. Жаль, что тебя лишили телефона, самое жестокое наказание))
Томсон милый, когда разговаривает. Жаль, что он один из вас, а то я бы с ним подружилась…»
Закатив глаза, я смотрела на то, что написала. Глупость какая-то выходила, но я не могла общаться с ним иначе.
«…И я тебя не жалела, я испугалась. Сильно. Не знаю, чего ты добивался этим поступком, но мне напомнило всё это уход мамы и…
Забыла, что не собиралась тебе об этом писать, но стирать не буду. Ты меня напугал, манипулировал мной. Я не хочу переживать такое ещё раз. Думаю, и отец наказал тебя из-за того же. Принимай лекарства, следи за диетой. Это уже не игра, это твоя жизнь. Цени её.
Мой ответ».
Оказалось, интересно писать друг другу письма, а не короткие сообщения в чатах соцсетей, хотя и могли, но Никита сказал, что не помнит паролей, чтобы войти с компьютера.
Я хотела заболеть и не ходить в школу последние несколько дней, лежать на диване и читать строчки его писем, иногда слишком откровенных. О матери, об отце, мачехе и сестрёнке. Мне тоже хотелось раскрыться, но я не могла.
Заболела я тридцатого, когда вывалилась из духоты вагона на перрон, а двоюродный брат подхватил меня и сказал, что у меня жар. Болеть в новогоднюю ночь фигово, но хоть раз в жизни каждый просыпал этот переход от старого к новому. Так что я спокойно проспала крики и взрывы петард, а утром наелась прошлогодних салатов и сладкого ананаса.
С Астаховым мы так и не увиделись до праздника, но переписывались каждый день. Иногда он писал разные глупости, иногда просил послушать песню или посмотреть фильм и обсудить с ним. Он даже сказал, что прочитает «Гордость и предубеждение», потому что не раз видел меня с этой книгой. Я только посмеялась: не верила, что парню может понравиться такой роман.
Мне необходимо было это время, чтобы подумать, простить и кое-что отпустить. И я начинала привыкать к Никите, ожидать его писем, шуток и глупых подколов. Бабочки опять расправили свои крылья и пытались во всю мощь барахтаться у меня в животе.
Только вот за несколько дней до окончания каникул написал Кравцов. Он просто напомнил, чтобы я не забывалась. Напомнил о том, что скоро получит некоторые сведения о парнях и Маше, и эти сведения точно мне не понравятся. И я сникла.
Наверное, это чувствовалось в нашей переписке с Никитой, потому что он несколько раз об этом спросил, а я просто отшутилась, как обычно. А за день до возвращения в мажорский серпентарий в квартире раздался звонок, и Настя попросила меня открыть дверь.
Шаркая в своих тёплых носочках-мышках и поскальзываясь на ламинате, я посмотрела в глазок, но никого не увидела и спросила:
– Кто там?
– Это я. Откроешь? – услышала в ответ, и бабочки просто сошли с ума.
Замок тут же поддался моим пальцам, и я распахнула дверь. Никита прислонился к стене возле лифта и улыбался, сбрасывая капюшон чёрной толстовки. Тёмно-синяя пуховая куртка была расстёгнута, но парень придерживал край рукой. На плечах и рукавах виднелись сырые разводы – в последний день каникул снова шёл снег, укрывая город от приближающихся крещенских морозов.
– Привет, – наконец сказал он.
– Привет.
Казалось, мы не знали, что ещё сказать друг другу. Мне вдруг стало стыдно за свои растянутые на коленках легинсы и худи с пятном от кофе на животе. Я натянула рукава, закрывая пальцы, и сложила руки на груди, хотя защищаться не стоило.
– Э… я тут сумел вырваться из дома. Только сейчас.
Он сделал шаг навстречу мне и, кажется, что-то поправил у себя за пазухой.
– Кто там? – крикнула из квартиры Настя.
Я не отозвалась, наблюдала за Никитой, который доставал что-то из куртки. Послышался писк, ругательство парня.
– Что у тебя там?
Я всё ещё стояла в дверях, а за спиной Настя опять спрашивала, кому я открыла. Пришлось повернуться к ней и крикнуть в ответ, что это Никита. Сестра выглянула из кухни, приподняла бровь и ехидненько усмехнулась.
А когда я вновь обратила взгляд к Астахову, у него в руках тоненько попискивал чёрный котёнок.
– Вот, – неуверенно протянул он мне малютку. – Это Шопен.