«Самой большой нашей головной болью было дезертирство… Вообще говоря, все мы, члены партии, командиры отделений, боевых подразделений, имели среди своих подопечных «колеблющихся». Мы делали все — несли караульную службу, ходили в наряды и выходили в охранение — вместе с ними, не спуская с них глаз. Если такой ненадежный высказывал желание отлить, то мы говорили: «Пожалуй, и мне хочется…» Признаки подавленности, тоски по дому, жалобы — со всем этим приходилось сталкиваться на каждом шагу… После боев, особенно неудачных, мы вообще не смыкали глаз.
Большинство сбежавших дезертировали, как правило, после отбоя, поэтому, кроме обычных караулов, мы расставляли в лагере еще и тайных часовых… Некоторые из нас незаметно привязывали ненадежных на ночь к себе.
Некоторые из нас, командиров, были в таком отчаянии, что прибегли к старой японской методе удержания рабочих — на ночь у солдат отнимали штаны и запирали в штабе».
Но дезертировали даже и надежные кадры.
Командир одной из дивизий, переведенных из Шаньдуна в Маньчжурию, 15 ноября 1945 года докладывал Мао, что за счет «дезертиров, отставших и больных» он потерял 3 тысячи человек из 32 500, которых он привел на место назначения. Ранее командир другого соединения докладывал: «Только за последнюю ночь из расположения бежали больше 80 человек». В одной части дезертирство достигло 50 процентов, и из 4 тысяч солдат в ней осталось не более 2 тысяч. Местные маньчжурские новобранцы тоже пускались в бега, когда узнавали, что воевать им придется с правительством Гоминьдана. За десятидневный период с конца декабря 1945 года по начало января 1946 года к националистам, по собственной статистике красных, перебежали более 40 тысяч человек. Хотя войска КПК по численности превосходили армию Гоминьдана и были хорошо вооружены японским оружием, они едва умели держать в руках это оружие.
Первый заместитель Мао Лю Шаоци предвидел, что красные не смогут выбить Чана из Маньчжурии. Он придерживался иной стратегии, нежели Мао. Пока этот последний был в Чунцине, Лю инструктировал деятелей КПК в Маньчжурии сосредоточить внимание на организации надежных баз на границе с Россией и ее сателлитами, где войска могли бы пройти обучение и подготовиться к ведению современной войны. 2 октября 1945 года он издал следующий приказ: «Не развертывайте основные силы на проходе в Маньчжурию, чтобы преградить дорогу Чану, но сосредоточьте армию у границ с СССР, Монголией и Кореей и надежно там окопайтесь». Кроме того, Лю приказал красным готовиться к оставлению крупных городов и строить базы в сельских местностях, прилегающих к этим городам.
Но когда Мао вернулся в Яньань из Чунцина, он взял верх над Лю. 19 октября 1945 года он приказал концентрировать основные силы у прохода в Маньчжурию и на крупных железнодорожных узлах. Мао с нетерпением ждал, когда сможет взять под контроль всю Маньчжурию, как было сказано в новом приказе. Но армия Мао не была готова к его выполнению.
Отношение Мао к собственной армии можно по многим признакам назвать отчужденным. Он никогда не пытался лично воодушевить своих солдат, никогда не встречался с войсками в тылу. Он вообще не заботился об армии. Многие солдаты, отправленные в Маньчжурию, заболели малярией. Для того чтобы протащить этих больных, находящихся в лихорадке, многие сотни километров, их ставили между двоими здоровыми, которые, привязав их к себе за пояс веревкой, волокли по дороге. Раненых солдат Мао приказывал оставлять в деревнях на попечении крестьян, которые сами балансировали на грани голодной смерти и не имели никакого доступа к медицинской помощи[84].
Состояние армии ясно показывало, что в течение ближайшего времени Мао не стоит рассчитывать на победу, и Сталин не замедлил вмешаться. 17 ноября 1945 года, после того как армии Чана в результате стремительного натиска овладели Южной Маньчжурией, Чан заметил, что «отношение русских внезапно изменилось». Они приказали КПК очистить города, положив тем самым конец надеждам Мао немедленно сделаться хозяином Маньчжурии и одержать полную победу в национальном масштабе.
Сталин понимал, что это решение повергнет Мао в отчаяние, поэтому он решил подсластить пилюлю и подбодрить председателя. 18 ноября из Москвы пришла телеграмма: «Мао Аньин просит вашего разрешения вернуться в «41» [41 было кодовое наименование Яньаня]». Сталин наконец возвращал Мао сына. Это была хорошая новость для Мао, но этот жест нимало не помогал ему захватить Маньчжурию. Последовали отчаянные мольбы к русским и бесполезные приказы армии держаться изо всех сил. Когда из Москвы не последовало никакого ответа, а армия не смогла выполнить бессмысленный приказ, Мао слег с тяжелейшим нервным срывом. 22 ноября его перевели из Цзаоюани в элитную клинику, выбросив оттуда предварительно всех находившихся там больных. В течение многих дней он был не в состоянии встать с постели; кроме того, за все дни он ни на минуту не сомкнул глаз. Он лежал в кровати, дрожа всем телом, руки и ноги периодически сводило судорогами, тело постоянно покрывалось холодным потом.
