Но красные потерпели не только военное поражение. Они скомпрометировали себя в глазах гражданского населения, которое жаждало национального единства после четырнадцати лет жестокой японской оккупации и видело в националистах представителей правительства. Линь Бяо докладывал Мао: «Люди говорят, что 8ПА не должна воевать с правительственной армией… Они считают националистов центральным правительством».
КПК проигрывала в глазах населения из-за своих связей с русскими, которых народ ненавидел. Русские грабили не только промышленные предприятия, но и частные дома; часты были и насилия, чинимые русскими солдатами. Когда в феврале 1946 года были с опозданием опубликованы Ялтинские соглашения и стали ясны экстерриториальные привилегии, которых Сталин добился для себя в Маньчжурии, во многих городах Маньчжурии, как, впрочем, и за ее пределами, прошли многочисленные антисоветские демонстрации. Все были уверены, что коммунисты вступили в Маньчжурию на плечах русских, и вступили отнюдь не в интересах Китая. Когда демонстранты выкрикивали лозунг «Коммунисты должны любить нашу страну!», люди начинали аплодировать. Распространялись слухи, что коммунисты предлагают русским женщин в обмен на оружие.
Местное население относилось к красным совсем не так, как к националистам. Один красный офицер вспоминал: «Мы сильно страдали от голода и жажды, когда вступили в Цзилинь… На улицах не было ни души… Но когда в города вступали наши враги, то люди выходили на улицы, радовались и размахивали флагами… Вы можете представить себе наш гнев!»
Красные солдаты были обескуражены и вымещали злобу даже на высших командирах. Линь Бяо однажды оказался блокированным на своем вездеходе в гуще отступающих солдат. Когда охрана попросила людей расступиться, чтобы пропустить «главного», раздались крики: «Спросите у главного — мы что, отступаем в страну больших волосатых?» Таково было местное презрительное прозвище русских.
В тот момент все выглядело так, что красным придется либо бежать через границу в Россию, либо рассеяться по территории мелкими партизанскими отрядами, как это предвидел Линь Бяо. 1 июня 1946 года он попросил у Мао разрешения оставить Харбин — последний удерживаемый красными крупный город, расположенный в 500 километрах от русской границы. На следующий день с такой же просьбой к Мао обратилось пессимистически настроенное бюро Маньчжурского отделения КПК: «Мы говорили брату Чэню [кодовое наименование русских], что мы готовы оставить Харбин…» Мао дважды просил Сталина непосредственно вмешаться в конфликт — либо в форме организации прикрытия, либо в форме совместных операций. Сталин отклонил эти просьбы, так как прямая интервенция имела бы неприятные международные последствия, хотя он и позволил подразделениям КПК пересечь русско-китайскую границу. 3 июня 1946 года Мао был вынужден утвердить план сдачи Харбина и перейти к «долговременной» партизанской войне.
Мао был на краю гибели. Но в этот момент пришло неожиданное спасение. В лице американцев.
Ни для кого не было секретом, что официальные представители США не испытывали решительно никакого восторга по поводу Чана, и поэтому Мао всячески пытался использовать эту двойственность в надежде, что американцы перестанут поддерживать генералиссимуса и станут проявлять больше дружелюбия по отношению к красным. Мао тщательно поддерживал миф о том, что КПК — не настоящая коммунистическая партия, а всего лишь партия умеренных аграрных реформаторов, которые от всей души стремятся к сотрудничеству с США.
В середине 1944 года Рузвельт отправил в Яньань миссию. Сразу же по прибытии американцев Мао носился с идеей переименовать партию. «Мы подумывали о том, чтобы переименовать партию, — говорил 12 августа 1944 года Мао русскому посланнику в Яньане Владимирову, — и назвать ее не коммунистической, а как-нибудь по-другому. Тогда ситуация стала бы более благоприятной и улучшились бы отношения с американцами…» Русские немедленно подхватили эту идею. Спустя месяц Молотов через специального посла в Китае генерала Патрика Херли передал Рузвельту, что в Китае «некоторые… люди называют себя коммунистами, но в действительности не имеют никакого отношения к коммунизму. Скорее они просто выражают свое недовольство нынешним экономическим положением и поэтому назвали себя коммунистами. Однако, как только экономические условия улучшатся, они забудут о своих нынешних политических склонностях. Советское правительство… никоим образом не связано с этими «коммунистическими элементами»[86].
