Даже жестокосердный Линь советовал пропускать беженцев. Ответа от Мао не последовало. Линь, знавший излюбленную Мао тактику молчаливых запретов, взял ответственность на себя и 11 сентября 1948 года издал приказ: «Немедленно и сразу выпустить из Чанчуня [беженцев]». Но приказ не был выполнен, так как Мао аннулировал его. Единственными беженцами, которых выпускали из города, были те, кто мог принести какую-то пользу красным, обычно это были относительно богатые люди или специалисты. Например, одна из уцелевших семей смогла выйти 16 сентября 1948 года из города, так как глава семьи был врачом и мог оказаться полезным для красных. Один из выживших участников тех событий вспоминал, что коммунистические солдаты, прохаживаясь вдоль передовой, выкрикивали: «Все, у кого есть оружие, патроны, фотоаппараты, — сдавайте их, и мы дадим вам пропуск».
Во второй половине сентября 1948 года мэр Чанчуня зафиксировал резкое увеличение смертности, когда с деревьев опали листья, последний источник пищи. К концу пятимесячной осады численность гражданского населения сократилась с полумиллиона до 170 тысяч. Погибших было больше, чем во время «Нанкинской резни», учиненной японцами в 1937 году[92].
Ветеран-коммунист, служивший в осаждавшей Чанчунь армии, так описал чувства, испытанные им и его товарищами: «Когда мы слышали, что многие люди в городе умирают от голода, то это не слишком сильно нас потрясало. Мы бывали в разных переделках, видели горы трупов, и сердца наши огрубели и ожесточились. Мы утратили вкус к жизни и не испытывали никакой жалости. Но когда мы вступили в город и увидели, что там творилось, мы были по-настоящему потрясены. Многие из нас плакали. Очень многие говорили: «Мы пришли воевать за бедных, но среди тех, кто умер здесь, много ли богачей? Сколько было среди них националистов? Не были ли все они бедняками?»
Новость об этой чудовищной мерзости действовала угнетающе. Тем немногим беженцам, которым удалось спастись, в паспорта ставился штамп с перечислением четырех «правил поведения беженца». В одном из пунктов было сказано: «Не распространять слухи», то есть молчать. Чанчуньский образец был использован и в других местах, когда надо было ценой голодной смерти гражданского населения принудить к сдаче военный гарнизон. Коммунистический генерал Су Юй говорил, что такая тактика была применена в нескольких городах. Генерал, правда, не стал уточнять, в каких именно.
Гражданское население занятых коммунистами областей, помимо всего прочего, подвергалось беспощадной эксплуатации. Большинство мужчин работоспособного возраста были либо мобилизованы в принудительном порядке в растущую Красную армию, либо направлялись на тяжелые, а подчас и опасные работы в прифронтовой полосе. Последних было особенно много. В Маньчжурии красные таким образом «мобилизовали» 1,6 миллиона человек, то есть приблизительно по два человека на одного воюющего бойца. Во время Пекин-тяньцзиньской операции эта цифра составила 1,5 миллиона человек, а во время Хуайхайской операции — 5,43 миллиона. Эта гигантская рабочая сила использовалась для решения тех войсковых задач, которые в армии Гоминьдана были возложены на регулярные войска, — демонтаж укреплений, перевозка боеприпасов и раненых.
Женщины были оставлены на местах, и на их плечи легли все тяготы сельскохозяйственного труда, так же как на детей и мужчин, не годных по состоянию здоровья для службы в армии. Женщинам приходилось также ухаживать за ранеными, чинить обмундирование, изготовлять бесчисленное количество пар обуви и готовить еду для огромной армии военных и рабочих. Каждое хозяйство должно было выставить для нужд армии определенное количество продовольствия — только во время Хуайхайской операции крестьянские дворы отдали армии умопомрачительное количество зерна — 225 тысяч тонн. Помимо того что это продовольствие шло на питание красных солдат, его еще использовали и в психологической войне, едой соблазняя солдат националистов, таким образом толкая их на дезертирство.
