Мао рассматривал этот процесс запугивания и террора как необходимое средство победы в войне. Так, когда он готовился к последней решающей операции, Хуайхайской, он послал Кан Шэна в провинцию Шаньдун, на которую должна была лечь основная тяжесть тылового обеспечения войск, чтобы провести вторую земельную реформу до конца 1947 года, решив, что первая оказалась недостаточно устрашающей. Кан устроил такие жестокие публичные пытки и казни, что Шаньдунская партийная организация взбунтовалась. Последовала тотальная чистка ее рядов. Можно получить некоторое представление о масштабах насилия, если вспомнить, что в одном маленьком городке, где до этого царила вполне мирная и дружелюбная атмосфера, были забиты до смерти 120 человек; некоторых из них всего лишь заподозрили в симпатиях к помещикам. Среди погибших было двое детей семи лет, убитых другими детьми, членами детской организации. Именно этот всеобщий тотальный террор в Шаньдуне стал фундаментом победы при Хуайхае.
В ходе земельной реформы террору и жестокостям подверглись и люди, проводившие политику Мао, кадровые партийные работники. Это было частью замысла Мао. Большинство новых членов партии были посланы в деревни, чтобы учиться на опыте земельной реформы. Мао сделал объектом такой же закалки своего двадцатипятилетнего сына Аньина, которого он отдал на попечение Кан Шэна в 1947–1948 годах под видом племянника господина Кана. Не прошло и десяти дней после его прибытия в штаб Кана, как Аньин начал испытывать на себе революционное воспитание. Его сильно критиковали и заставили почувствовать, что его образ мыслей близок правым. Ночами он лежал без сна, подвергая себя самокритике за «мелкобуржуазные чувства». «Я так и не стал думать и чувствовать, как подобает пролетарию, — писал он в своем дневнике, который до сих пор хранится под грифом «Секретно». — У меня совершенно гнилой характер». Он писал, что испытывал: «душевную боль, такую боль, что иногда не могу сдержать слез».
Аньин был потрясен видом публичной массовой жестокости, какой он не видел в сталинской России. Это было именно то, к чему, по мысли Мао, должен был привыкнуть его сын и к чему он должен был научиться подстрекать других под чутким руководством Кана. Пробыв два месяца в обществе Кана, он писал отцу (пользуясь красным жаргоном), что «мое пролетарское сознание окрепло». Но он сохранил прежнее чувство отвращения, которое прорывается в заметках, где он пишет о массовых митингах, описанных ему другими людьми. В одном случае 10 тысяч человек были согнаны на митинги, которые продолжались почти неделю. «В тот день было очень холодно, — писал Аньин. — Все говорили: «Как холодно! Должно быть, сегодня опять замерзло несколько человек. Что такое мы сделали, чем заслужили это?» Он явно выказывает отвращение и к самому митингу. «После тщательных репетиций, на пятый день, начались доносы и обвинения… Когда произносились слова обвинения, массы должны были поднимать в воздух свое оружие и несколько раз выкрикнуть слово «Смерть! Смерть! Смерть!». На митинге происходил настоящий кровавый хаос. Все кончилось тем, что восемь человек были забиты до смерти». Аньин также отмечает, что в проведении земельной реформы партия часто опирается на самых худших людей. «Некоторые из выдвинутых на руководящие должности активистов — головорезы и отбросы, бывшие солдаты японской марионеточной армии и лакеи». Такие люди составляли существенную часть новых партийных рекрутов в сельских районах.
Подобно Аньину, многие члены партии, вступившие в нее во время войны с Японией, были идеалистами; их отталкивали невиданные зверства, и многие коммунисты писали о них Мао. Некоторые из высших лидеров партии тоже опасались, что такой уровень насилия может стоить партии ее шансов захватить и удержать власть. Мао сохранял полнейшее спокойствие и ни о чем не тревожился. Он понимал, что его власть основана отнюдь не на популярности. Так же как раньше в Особом районе, он позволил террору пустить глубокие корни в душах людей и только потом дал команду остановить его. Это произошло в начале 1948 года, когда он разослал отчет, где критиковал жестокости, о которых, как он притворно заявил, «услышал впервые».
