В Центральном Китае, как говорил Линь Бяо русским в январе 1950 года, население отнюдь не выражает большой радости по поводу смены власти. Не было ни одного восстания ни в городах, ни в сельской местности в поддержку коммунистов во всем Китае — в отличие от России, Вьетнама или Кубы — на протяжении всей их революции. Были случаи дезертирства в армии Гоминьдана (в противоположность сдаче на поле боя), но то были мятежи не рядовых солдат, а высшего начальствующего состава, представители которого были зачастую заранее внедренными «агентами» и сдавались вместе со своими войсками.
20 апреля 1949 года коммунистическая армия численностью 1,2 миллиона человек начала переправляться через Янцзы. 23 апреля пала столица Чана Нанкин, в результате чего был положен конец двадцатидвухлетнему правлению националистов в континентальном Китае. В тот день Чан улетел в свое родовое имение в Сикоу. Понимая, что это, скорее всего, последний визит, Чан провел много времени, стоя на коленях у могилы матери. Он молился и плакал. (Вскоре после победы Мао издал приказ, защищавший от разрушения могилу, фамильный дом Чана и его родовой храм.) Корабль увез Чана в Шанхай, после чего он вскоре пересек пролив и прибыл на Тайвань.
Несколько месяцев спустя Мао обратился к Сталину с просьбой предоставить самолеты с советскими экипажами и подводные лодки для помощи в захвате Тайваня в 1950 году или «даже раньше». Мао убеждал Сталина в том, что на Тайване работают агенты коммунистов, которые «бежали» вместе с Чаном. Сталин, однако, не был готов рисковать возможной открытой конфронтацией с Америкой в этом непростом регионе, и Мао пришлось отложить исполнение своих планов, позволив Чану превратить Тайвань в сильную островную крепость[94].
Но как ни была велика ненависть Чана к коммунистам, он не стал, уходя, проводить тактику выжженной земли. Чан лишь вывез множество культурных ценностей и почти всю гражданскую авиацию. Он также попытался забрать оборудование нескольких заводов, в основном электротехнику. Но эта попытка была блокирована высокопоставленными националистическими чиновниками, и все более или менее значительные промышленные предприятия в целости и сохранности достались коммунистам, включая 67 артиллерийских заводов. Чан принес меньше ущерба промышленности всего континентального Китая, чем русские в одной только Маньчжурии. В 1949 году Мао досталась отнюдь не пустыня: в действительности он унаследовал относительно нетронутую промышленную структуру — не меньше тысячи заводов и шахт, — а также дееспособный государственный аппарат. По части беспощадности Чану было очень далеко до Мао. Как сказал критически настроенный по отношению к ним обоим наблюдатель, «старик Чан был не похож на старика Мао, и именно поэтому Чан был бит Мао».
Весной 1949 года Мао наслаждался персиковыми цветами в Сибайпо, в пригородах Пекина, где он уже останавливался в предыдущем году. Пекин был столицей Китая во время появления многих династий, начиная с XII столетия; Мао тоже решил сделать его своей столицей. В самом сердце города огромный императорский дворцовый комплекс, Чжуннаньхай, Центральное и Южное озера, с водопадами, виллами и павильонами, Мао превратил в резиденцию и рабочее место для себя и остальных вождей. Это было подобие Кремля, и русские так иногда и называли эту резиденцию. Прежние обитатели были выселены, и вся гора была окружена кордоном, за который допускались только вожди, личная охрана Мао и около 6 тысяч человек обслуживающего персонала. Для того чтобы удержать этот переезд в секрете, на воротах повесили вывеску «Рабочий университет», но это привлекло очень много молодых людей, которые интересовались, как в него поступить. Поэтому пришлось изменить текст: «Рабочий университет еще не готов. Читайте газеты, где будет опубликовано время приема заявлений».
Мао переехал в Чжуннаньхай в сентябре 1949 года. Везде, куда только могла ступить его нога, русские саперы прошлись с миноискателем, а китайские солдаты ходили, как живые миноискатели, по территории дворца сомкнутым строем. Была создана чрезвычайная, но не бросающаяся в глаза система безопасности, паролем которой стали слова «вай-сун, нэицзинь» — «внешне спокоен, внутри напряжен»[95]. Система была такой изощренной, что даже бывший переводчик Сталина, человек с большим опытом в области безопасности, был не в состоянии разгадать ее.
И все же, несмотря на непроницаемую охрану, накануне утверждения на высшем посту Китая Мао испытывал сильнейший, хотя и потаенный страх. Его старая знакомая, госпожа Ло Фу, описала свой визит к супругам Мао в то время. Мао находился в «превосходном расположении духа… Когда я спросила его о здоровье, Цзян Цин ответила, что со здоровьем у мужа все в порядке, но он вздрагивает при виде каждого незнакомца. Сначала я не поняла… и сказала: «Но он прекрасно выглядит!» Председатель Мао с улыбкой перебил меня: «Вы — старый друг, а не незнакомец». Казалось, Мао понимал, что террор породил не только покорность населения, но и потенциальных убийц его самого.
