После яньаньского террора Мао выступил с поминальными извинениями, которые носили, правда, весьма наступательный характер. Мао и не думал просить ни у кого прощения. Он просто решил утихомирить партийные кадры. Теперь он назначил козла отпущения, который должен был ответить за все зверства и жестокости. 6 марта 1948 года он обратился с письмом ко второму человеку в партии, Лю Шаоци, где объявил, что мальчиком для битья станет именно он. «Я чувствую, что многие ошибки, совершенные во всех областях, являются главным образом следствием недосмотра руководящего звена… которое вовремя не смогло отграничить допустимое от недопустимого… Прошу Вас выступить с самокритикой». Сначала Лю сопротивлялся, но потом отступил: «В большинстве ошибок есть моя вина, — сказал он на совещании высшего партийного руководства. — И они были исправлены только после того, как председатель Мао подверг их систематической критике». С тех пор именно Лю, а не Мао является тем человеком, которого высшие партийные чиновники обвиняют в насилиях, чинимых в ходе земельной реформы. Для того чтобы высоко подняться под руководством Мао, надо носить за него ведра.
Это признание «ошибок» произошло лишь внутри партии. Общество так ничего и не узнало, поскольку партия осталась в высшей степени секретной организацией. Никаких извинений обществу и крестьянам Мао не принес. Он не собирался умиротворять простой народ, — простые люди не шли в счет. Это касалось как коммунистических районов, так и районов, где у власти стояли националисты.
Хотя люди, жившие в районах, контролируемых Чан Кайши, были хорошо осведомлены о жестокостях земельной реформы, и не в последнюю очередь от сотен тысяч людей, которым посчастливилось бежать, они все же склонны были объяснять это отдельными эксцессами со стороны угнетенного класса. В любом случае никто не мог ничего поделать с наступлением Мао, а поскольку никто не испытывал большого восхищения существующим режимом, то многие сомневались в жестокостях, приписываемых Мао.
Капитан армии Гоминьдана Сюй Чжэнь стал свидетелем террора, и это сделало его ярым антикоммунистом. В начале 1948 года, когда он вернулся домой в Нинбо близ Шанхая, он понял, что люди не желают слушать то, что он им говорил, и считают его больным.
«Многие родственники и друзья пришли навестить меня… Я говорил с каждым из них… У меня пересохло во рту, у меня потрескались губы… Я рассказывал им о бессердечных и зверских деяниях коммунистических бандитов… Но я так и не смог пробудить их от спячки, скорее возбудил в них неприятие в отношении меня… Я понял, что большинство их думает так:
«Его слова — это националистическая пропаганда. Как можно этому верить?
В такой жестокой войне это всего лишь временные меры…
Мы прошли через японскую оккупацию и выжили. Не хочет ли он сказать, что коммунисты хуже японцев?»
Такие взгляды были характерны для людей среднего и низшего класса общества… Эти люди всегда учатся только на своих ошибках и на своем опыте…»
Люди отрицали очевидное, но были бессильны остановить страшную колесницу Мао. Этот фатализм подкреплялся крушением иллюзий относительно националистов, которые также совершали злодеяния, часто против групп людей, которые были на виду у жителей городов, и в обстановке более открытого общества, чем в районах, бывших под властью коммунистов, — здесь существовало общественное мнение, более свободная пресса, люди могли общаться, сплетничать и громко жаловаться. Националисты открыто арестовали большую группу студентов и интеллектуалов, многих из которых подвергли пыткам, а нескольких человек казнили. Студент-националист писал в апреле 1948 года знаменитому интеллектуалу, стороннику Чана Ху Ши: «Правительство не должно быть таким глупым и считать всех студентов коммунистами». Четыре месяца спустя он написал еще одно письмо: «Теперь они начали убивать еще больше». Хотя убийства, совершенные националистами, были каплей в море по сравнению со злодействами, чинимыми Мао, они вызывали возмущение, а некоторые даже думали, что красные — это меньшее из двух зол.
Но, несмотря на то что многие не испытывали никакой симпатии к националистам, лишь малое число радикалов было готово броситься в объятия коммунистов. Даже в январе 1949 года, когда никто не сомневался, что коммунисты вот-вот одержат полную победу, Мао сказал посланнику Сталина Анастасу Микояну, что даже среди рабочих Шанхая, которые должны были составлять ядро коммунистической организации, националисты пользовались большим влиянием, чем красные. Даже в самом конце гражданской войны в Кантоне, который в 1920-х годах был рассадником радикализма, по словам русского консула, практически не было коммунистического подполья… Поэтому люди не вышли на улицы, чтобы приветствовать вступление в город коммунистической армии.
