«Спасение же может прийти лишь с другой стороны, со стороны сохраняющихся прошедших времён: и вот тут-то неподвижный план изолирует какого-нибудь персонажа, выхватывает его из вереницы, и даёт ему – пусть даже на мгновение – шанс на вечность, наделяет его виртуальностью, которая будет иметь смысл всегда, даже если она не актуализуется»[74].
Неуничтожима пленительно прекрасная мелодия, подхваченная Джельсоминой.
Образом вечности становится море, которое никогда не появляется случайно. У моря происходит одушевление, очеловечивание звероподобного Дзампано, возможно, впервые поднявшего лицо к небу. У моря играет Джельсомина с детьми в начале фильма. У моря она переживает радость бытия и печаль утраты матери и дома.
Море и звёздное небо становятся символом абсолюта. Вечность у Феллини – это неуничтожимое присутствие Духа в мире. За тленом, за движением к смерти всегда видится иной свет.
Платон считал, что Бог не в силах сделать вселенную вечной, и потому дал ей время – движущийся образ вечности. У Феллини за временем чувствуется его прообраз.
Нужно заметить, что проблема вечности в кинематографе может решаться совершенно в иной плоскости. Для Алена Роб-Грийе вечность – объект эстетический. В картине «В прошлом году в Мариенбаде» символом вечности становится прекрасный геометрически безупречный сад с мраморными скульптурами и гравиевыми дорожками. Этот сад многократно повторен гравюрами и зеркалами, заполняющими сумрак гостиницы, из которой нет выхода. В мире, созданном автором, нет ни прошлого, ни будущего, а только настоящее. Здесь нет воспоминаний, нет самой возможности вспомнить.
Отношение Роб-Грийе к вечности является исключительным. В незыблемом и неизменном человек склонен искать опору. В периоды кризиса человек ищет защиту в глубинных слоях культуры. Это подтверждается нынешним фактом одновременного появления большого числа фильмов, тяготеющих к мифу, к притче. Талантливым примером притчи в кино стал фильм южнокорейского режиссёра Ким Ки-Дука «Весна, лето, осень, зима… и снова весна».
Что происходит внутри круга: детство – юность – зрелость – старение и смерть?
События внутри циклического времени понятны на Западе и на Востоке – возмужание, утрата близких, смятение юности, раскаяние и искупление греха, обретение гармонии с собой.
В вечность погружаются сюжеты, имеющие вневременной характер, чуждые всякой социальности, любые параллели с историческими событиями представляются случайными. Прочтение «Весны, лета, осени, зимы… и опять весны» через призму буддистской философии представляется упрощением. Многие образы картины, действительно, укоренены в восточной культуре, но они трансформированы режиссёром.
В южной Корее нет храмов, стоящих в центре озера и омываемых водой. Декорации строились специально для съёмок по эскизам режиссёра, как и понтонные домики для фильма «Остров» режиссёра П. Лунгина. Но вода отгораживает героя от внешнего мира, обеспечивая единство места. Временная конструкция придаёт значение пейзажу, создавая «космичность места». Вода имеет символическое значение. В восточной литературе поверхность воды, зыблемая ветром, является метафорой «замутнённого страстями разума». Усмирённые волны, чистое зеркало льда – сознание, обретшее свободу.
Режиссёр возвышает событие до символа, время у него устраняется, давая жизнь вечности, наполненной смыслами, значениями, возможностями возникновения нового.
В произведении Ким Ки-Дука реализовано циклическое время. Конструкция отвечает сути авторского замысла, давая фильму живое дыхание целого.
У Сергея Параджанова остановка времени – главное выразительное средство. Человек талантливый с избытком, через край, он создаёт дремотный, оцепеневший и завораживающий красками мир.
Книга сценариев Параджанова «Дремлющий дворец» предваряется кратким предисловием Коры Церетели: «
Мифологическое мышление режиссёра укоренено в культуре, в древнем искусстве.
Приведём короткий эпизод из сценария «Ара Прекрасный»:
В холмах по ржавой земле пастух-старик Симас гнал рыжее стадо коз с набухшими от молока сосками.
В рыжих холмах где-то плакал ребёнок… Симасу-пастуху показалось, что это небытие… Плач умолк…
Но Симас увидел, как на стадо бежала в испуге белая коза, волоча за собой на набухших сосках присосавшегося грудного, цвета оливы, ребёнка…
Ребёнок жадно сосал козу…[76].
В сценариях Параджанова невозможно встретить слова «вдруг», «внезапно». Его мир – это мир, где движение останавливается, замирает:
Замерли всадники, обвитые питонами.
Замерли гепарды в клетках[77].
