Безумная яркая синева глаз твари. И спокойная усмешка во тьме глаз Наместника в ответ. Ярре был прав: сам запросил смерти. Конечно, ослабевшего после болезни Мыша скрутить можно было в одно мгновение, но не хотелось. Ничего не хотелось. Просто потому, что фальшивые чувства испарились под яростным натиском судьбы. И ничего не осталось из того, чем была наполнена жизнь еще вчера.
– Что медлишь? Страшно?
Оружие отлетело в сторону, Мыш внезапно рванулся в сторону, к двери, ведущей в сад, на холод, на ледяной покров земли. Да ведь прятаться было негде! Сожжен терновый куст при погребении наследника Цезариона с примесью крови тварей. Голая выжженная земля. Холод, мрак. Боль…
Черная ругань сорвалась с губ Наместника, и он полуголым выскочил вслед за Мышом. Глупая мышиная головенка, кто же рвется в ледяной сад из теплого дома!
Тварь удалось перехватить за мгновения до того, как он попытался выбраться из ограды. Ремигий просто схватил отчаянно сопротивляющегося Мыша в охапку, изо всех сил затряс за плечи, забывая, что юноша только-только оправился от болезни и резкие движения ему еще запрещены.
Светлые легкие волосы рассыпались по плечам, сковав руки воина незримой хрупкой цепью. Полные гнева и отчаяния глаза Эйзе напротив. Гнева… А не холодного вежливого равнодушия.
– Эйзе, опомнись! Ну хоть ты-то меня не бросай!..
Полное безумие – пытаться образумить того, кто только что пытался тебя убить. Но без Мыша… Нет жизни…
– Опомнись! Ведь я люблю тебя! Опомнись, прошу!
Зло и неприязненно скалятся острые мышиные зубки. Он не захочет вернуться, он уже все решил. Как всегда, сам. Приговорил и приводит приговор в исполнение…
– Мыш!
К ногам юноши из рода тварей брошено все: гордость, гордыня, сословная спесь, длинная череда предков, честь и слава рода. Еще немного, и жизнь последует туда же… Что еще ты хочешь получить, мой возлюбленный? Мою ненависть? А вот нет ее… Не стало… Замерзла или заснула на холодном зимнем ветру…
По телу твари проходит мерзлая судорога, воину удается поймать дикий взгляд широко раскрытых синих глаз. Слез нет, да их и не будет, ледяной ветер высушит любые, даже самые горькие.
– Идем, Мыш. Идем домой. Там поговорим. Идем…
– То, что ты сказал – правда?
– О чем?
Наместник отшатывается от гневного взгляда твари.
– А, про любовь? Да, правда. Наш род проклят, умирают те, кого полюбит Цезарион… Вот так. Поэтому тебе совсем не нужно бросаться со скалы или ждать, пока тебя сожгут соплеменники…
- Тогда мы уже заплатили…
И не надо спрашивать: «Кем?» Это тебе он – просто ошибка богов, дитя ненависти и раздора. Похоже, Мыш желал появления своего наследника.
- Я не знаю, может быть… Идем обратно, очень холодно.
Эйзе отвел руки Ремигия, протянутые к нему, и медленно двинулся обратно к дому. Светлые легкие волосы взвились яростной гривкой под порывом злого зимнего ветра. На краткие мгновения Наместник увидел боевую форму Мыша, видимо, он не в силах был удерживать свои преображения, либо был слишком слаб еще, либо не контролировал себя в гневе и боли. Совсем другой. Не ребенок, не забавная игрушка. Молодой воин, добровольно пошедший на унижения, чтобы выполнить долг перед своим народом. Цезарион словно прозрел за эти краткие мгновения. И увидел Эйзе таким, каким, видимо, он и был изначально. Другой, совсем другой…
Измученный Мыш спал глубоко на кровати, а Наместник писал письмо Императору. Сложные завитки букв ложились на тонкую белесую кожу. Писал о том, что мечта молодости Императора не может быть воплощена на проклятом Севере, что люди и твари никогда не смогут жить рядом, бок о бок, без ссор и непонимания. И не потому, что слишком много крови пролилось за эти пять лет с обеих сторон. Просто потому, что природа людей и тварей абсолютно чужда друг другу… И что единственная форма милосердия со стороны великого Императора для его непокорных подданных, продолжающих сражаться без надежды на победу и без надежды на жизнь, - запереть их в горах, отгородив от людских поселений полностью и дать еду, чтобы они могли выжить зимой… Дать им возможность жить, не соприкасаясь с людьми. Писал, что для огромной Империи, полной чудес и богатств, пара горных перевалов не столь уж великое приобретение, что твари не смогут обогатить Империю данью просто потому, что им нечего отдать людям такого, что имело бы цену не только в горах…
