- Да не лги мне – я видел твои синяки, он, когда в ярости, бьет безжалостно. Потом, опомнившись, всегда жалеет.
Эйзе поднял на него заплаканные глаза:
- Я противен ему. Он не любит юношей. Он ласкает, но не любит.
Старик вдруг понял причину слез и отшатнулся: «Светлые боги, мальчик!»
Эйзе так же безмолвно продолжал плакать. Альберик грустно покачал головой, как утешить того, кто не должен любить и любит. Врага, того, кто осквернил его тело, кого приказано убить… Злой голос воина послышался от дверей:
- Что ты сделал ему,Альберик, почему он плачет?
И значительно мягче:
- Малыш, в чем дело? Устал? Рана болит?
Эйзе отрицательно покачал головой, Ремигий ласково сказал:
- Устал. Ладно, пойдем-ка спать. Завтра поговорим.
Эйзе всхлипнул, кивнул головой. Альберик с жалостью посмотрел на обоих – два глупых ребенка, два врага, человек и тварь. За что их боги наказали? И что теперь делать? Ремигий поднял мышонка на руки, тот привычно обнял его за шею. Воин улыбнулся и понес его в свою спальню. Огромное ложе с брошенными на него меховыми одеялами, кувшинчик с молоком, бокал вина – Альберик успел немного подготовиться. Эйзе тихо спросил:
- Как рана?
Воин улыбнулся :
- Ничего, почти не болит.
Мышонок робко предложил:
- Разреши, я залижу ее, как в прошлый раз?
Воин отрицательно покачал головой.
- Нет, не хочу.
И мышонок вдруг отчаянно, безмолвно заплакал – последняя гордость покидала его, сил совсем не осталось, хотелось плакать, хотелось умереть. Ремигий тяжело вздохнул:
- Да делай со мной, что хочешь, только не плачь…
Мальчишка размотал повязку на плече – рана была очень глубокая, края разошлись и немного покраснели. Чуть в сторону – мог бы пересечь кровеносную жилу, а от такого в походе спасения нет. Эйзе только вздохнул тяжело, наклонился над господином. Шершавый язычок начал вылизывать края раны, боль постепенно покидала воина, и он почти сразу глубоко уснул. Как всегда, когда Эйзе ночью оказывался рядом. Даже не осознавая степени доверия своего тела Твари – рядом с ним он спал так, словно над ним поняли щиты все боги Империи и некого было бояться. Мальчишка вздохнул, встал на ложе на колени и уложил господина так, чтобы было удобнее вылизывать плечо. Рана была намного хуже той, что была нанесена стрелой тварей, надо было ее очистить от сгустков крови и свести края, чтобы не осталось уродливого шрама, такого, что избороздили тело воина. Эйзе терпеливо вылизывал кровь. Тихий вздох донесся со стороны двери – Альберик стоял у входа, безумными глазами глядя на мышонка. Со стороны это, действительно, выглядело жутко, – Тварь склонился на незащищенным горлом господина, чтобы перегрызть его. Мальчишка очень тихо сказал:
- Не надо шуметь, он спит.
Старик быстро подошел ближе – да, Наместник лежал на коленях у склонившегося над ним мышонка и спокойно спал. Эйзе терпеливо наблюдал за старым рабом из-под рассыпавшихся волос, ожидая, пока он уйдет. Старик молча смотрел на него: перемазанные в крови губы, растрепанные белые волосы, - отвратительное зрелище. Только Цезарион спит на его коленях, а не мечется в кошмарах, как это повторялось уже много лет. Убитые люди, убитые твари, пытки в Императорской тюрьме... Что могло сниться Наместнику Империи в проклятой богами северной стране? Старик мягко сказал:
- Я принес одежду Господину на завтра и еду вам…
Эйзе отрицательно покачал головой. Он по-прежнему смотрел исподлобья на старика, светлая челка лезла на глаза. Раб вгляделся в лицо твари – уродливая скуластая маска на лице исчезла, яркие синие глаза, изящный носик, капризно изогнутые брови. Да он красивее любой девушки! Старик не мог объяснить это, но так же, как Ремигий увидел в Твари слабого мышонка, нуждающегося в защите и любви , Альберик увидел замученную, растерянную девчонку. Тонкая игра, неосознанная защита Твари от людей –старый раб увидел то, что хотел видеть. Эйзе тяжело вздохнул, воин раздраженно что-то пробурчал во сне. Старик быстро вышел.
Было что-то настолько глубоко личное в этом вылизывании раны, что посторонним нельзя было смотреть на это. Просто потому, что такой мучительной нежности в каждом движении, такого покоя и доверия нельзя было видеть чужим глазам. Тварь продолжал слизывать капельки крови, снова выступившие в ране, сплевывал кровь и снова продолжал очищать рану. Он был виноват в произошедшем и понимал, что, если бы Наместник не прижал бы его к себе и не прикрыл собой, то его просто-напросто зарубили бы, тот же Ярре прикончил бы за попытку убить Наместника. Зачем? Чтобы сохранить в живых свою новую игрушку? Такая боль за жизнь игрушки? Непонятно.
Ремигий во сне почувствовал что-то неладное, задышал чаще, глаза под закрытыми веками беспокойно задвигались, он силился проснуться и защитить свое чудо невозможное от всех напастей. Вот только напастью был он сам…
Эйзе успокаивающе зашептал, осторожно поцеловал в сомкнутые веки:
- Здесь я, все хорошо, я не плачу…
