Слава Богам, что забился в куст, а не попытался уйти из усадьбы – ведь поймали бы и снова был бы припадок. Ремигий с отчаянием сказал:
– Мыш, в последнюю ночь тебе ведь не было больно со мной? Мыш, ведь это из-за Рыжика – он объяснил. Мыш, прошу – ему очень худо, его сильно покалечили, помощь нужна…
Тихое злое шипение в ответ. Воин ласково спросил:
– Мышонок, но ты же не змея, зачем шипишь? Давай ты потом мне все скажешь, вылезай, ладно?
Шевеление в глубине куста. Ремигий продолжал уговоры, сейчас можно было только лаской и никак иначе. Мыш сердито шипел и попискивал, но, по крайней мере, что-то отвечал. Воин повторял уговоры снова и снова. Да, конечно, виноват перед Мышом, но сейчас не время обижаться.
– Мыш, давай, ты потом мне все руки искусаешь – чтобы я понял, как тебе больно, но потом… Мыш, очень прошу…
Дрожащий голос в ответ:
– Тыыы, ты им не побрезговал… Запах его на твоем теле… Ты с ним был…
Воин вздохнул с облегчением – заговорил, слава Богам…
– Мыш… Выходи, а?
Ну как сказать, что не нужен Рыжик, совсем не нужен. Мыш нужен возлюбленный… Треск рвущейся ткани, отчаянный писк Эйзе – он вылезает из самой чащи куста на четвереньках, личико поцарапано, перемазано землей, на щеках промытые в грязи дорожки от слез. Похоже, Альберику придется купать его снова – весь в земле. Одежда изорвана так, словно его бросили в мешок с сотней кошек. Зло пищит:
– Тыыы, зачем ты с ним?
Ремигий вздыхает:
– Мыш, идем в дом – плохо там, совсем плохо.
Мыш сердито шипит, но встает с колен, подает руку сидящему на земле воину:
– Поднимайся…
Тот только вздыхает – не прощен, но хоть не совсем отвергнут…
В доме и правда – худо. Лекарь пришел, возится с покорно лежащим Рыжиком. Воин вопросительно смотрит на него. Тот как-то странно жмется, потом говорит:
– Убить его не хотели, ребра переломаны с обеих сторон, много синяков, раны от плети на спине, чем-то ударили по плечу – нож или сабля. Ну, остальное вы сами видели…
Наместник кивает – трудно было не увидеть. Лекарь осторожно поворачивает Рыжика на бок – так легче, спина вся в кровавых запекшихся ранах. Эйзе стоит за спиной воина, и лицо у него злобно кривится, но пока мальчишка молчит. Воин осторожно касается слипшихся волос юноши. А вот это зря: мальчишка вдруг подскакивает сбоку и дает пощечину Рыжику. Хорошо, что удар приходится по менее разбитой щеке. Воин резко выдыхает, перехватывает руку, занесенную для повторного удара. Мыш со всей силы вцепляется в запястье перехватившей руки. Рыжик только молча смотрит на них – даже не стонет, нет сил и для этого.
Еще несколько дней назад ударил бы тварь так, что мальчишка от боли сам бы разжал челюсти. Но это тогда. А сейчас – у малыша только начали сходить синяки с лица, нельзя. Наместник прерывающимся от ярости голосом говорит:
– Мыш, мне очень больно. Отпусти, мне больно…
Бить нельзя – не за что. Мальчишка разжимает зубы, отступает на шаг – лицо бешеное, злобно дергаются губы, глаза сужены и сердито сверкают. Он что-то шипит, обращаясь к Рыжику, тот слабо кивает. Опять попытка ударить раненого, но воин держит руку крепко, а Мыш уже не кусается. Воин встревоженно спрашивает:
– Эйзе, что случилось? В чем он виноват?
Мыш плотно сжимает губы… Рыжик по-прежнему с усталой покорностью смотрит на них. Лекарь тихо говорит:
– Господин, прикоснитесь к его груди…
Рыжик слабо выдыхает. Воин растерянно смотрит на него. Он вдруг понял, – да, странное сердцебиение, нежный запах кожи и волос – не притирание это было, просто это был не человек. Наместник с трудом проглатывает ком в горле, хрипло спрашивает:
– Эйзе, разведка?
Мыш отчаянно мотает головой, вроде, не врет. Ремигий продолжает:
– Изгой, отступник?
Мыш молча кивает. Воин с отчаянной жалостью смотрит на Рыжика – как же угораздило так, – попасть в бордель, что с ним сделали, что не покончил с собой, а покорно начал выполнять прихоти извращенцев. Тот горько усмехается разбитыми губами – что же говорить-то, и сдохнет – не жалко.
Лекарь неуверенно говорит:
– Господин, рана на плече очень плохая – нагноилась, лихорадка из-за нее. Надо вскрыть, убрать омертвевшее.
Эйзе стоит рядом, зло щурит глаза. Даже просить помочь его страшно – кому помогать, тому, кто господина едва не увел? Рыжик молча смотрит на них, ему хочется только покоя, устал от многодневной боли. Воин тихо вздыхает, наливает в кубок вина, подносит к губам юноши, мягко говорит :
– Выпей, боль пройдет. Уснешь…
Тот покорно глотает – он совсем неживой, как кукла, выполняет приказы механически. Мыш прерывающимся от злости голосом вдруг говорит:
– Господин, я помогу с раной, только уйдите все…
Воин всматривается в глаза Мыша – не попытается ли снова причинить боль, не будет ли мучить? Эйзе обиженно усмехается. А что еще думать, если хватило ярости ударить беспомощного?
Эйзе молча смотрит на них, ждет. И Рыжик терпеливо ждет. Воин молча поворачивается, тянет за собой лекаря, приказывает Альберику:
– Идем.
