…Нет, вы меня неправильно поняли. Деткам маленьким, конечно, больше нужны, но тем физический уход нужен, забота, ласка, а я не про то. Подросткам твёрдая рука нужна, они же в этом возрасте норовят от рук отбиться. Дисциплина нужна, ориентиры какие-то да чтобы родители противостояли ровесникам, плохим влияниям всяким. Чтобы выручить могли, если ребёнок в передрягу попал или с плохой компанией связался. Короче, авторитет нужен. А какой мы авторитет? Приезжает сюда человек, ему за сорок, язык никакой, потерян, растерян, не знает, куда приткнуться, работы нет, денег нет, стресс жуткий. Он весь своими бедами поглощён. А подросток, в отличие от, скажем, двухлетнего ребёнка, постоянной заботы не требует, ест сам, одевается сам и т. д. Ну, родители и запускают. Ребёнок идёт в школу, язык схватывает на лету, в культуру вписывается за пару месяцев, родители для них и так не авторитет, а эти потерянные безъязыкие эмигранты – не авторитет тем более. Да и не до него им. Пока спохватываются, ребёнок уже связался чёрт-те с кем, а что они могут сделать? Нет, вы мне скажите, что они могут сделать? Они в чужой стране, без языка или с минимальным языком, без связей, без корней – без ничего. Ничего они не могут сделать.
…Вы тоже такие истории знаете?.. Точно, точно, на нашу похоже. Эмигрировать в подростковом возрасте очень плохо. Неудачный возраст для этого, я считаю… Ну, смотря какие родители, конечно, но я про большинство.
…Нет, нам ещё повезло, ни на тяжёлые наркотики она не села, ни с законом проблем не было. Но там много чего было, и с мужчинами намного старше себя связывалась, которые её использовали, и учиться не хотела, и пила…
А жена у меня больная, я вам говорил. А я по двенадцать часов в день работаю. И что, скажите на милость, делать?
…Да нет, как-то вытащили… Пару лет мыкались, но вытащили. Я ж говорю: нам сравнительно ещё повезло, она всё-таки хорошая девочка, переросла это всё в какой-то момент, я думаю. Сейчас всё хорошо, учится вон в колледже, хочет на адвоката потом пойти учиться. А что, толковая девка, я ж говорю: первая в своём классе, английский у неё – второй родной. Далеко пойдёт. И парня вроде хорошего встретила.
…Ну вот мы с вами и приехали… Да что вы, о чём тут жалеть? Жизнь, как говорится, не терпит сослагательных наклонений. Кто знает, что бы там было с нами? У меня вот экзамен завтра – на гражданство. Буду гражданином этой страны. Уже второй месяц вопросы учу – и по анкете, и историю. Спасибо. Спасибо… Обязательно. Дочка моя теперь счастлива, перспективы у неё в жизни хорошие, а в той стране, может, и не сложилось бы так. Неизвестно ведь. И жену мою там изуродовали – операцию делали и задели что-то… Не, я не знаю, я ничего в этом не понимаю. Но тут её лечат хорошо, что я вам могу сказать. Лекарства какие-то прописали – помогают. Ей их бесплатно дают… Потихоньку налаживается. Вожу вот такси, зарабатываю. Только спина болит, сидеть тяжело столько часов в моём возрасте. Но я не жалуюсь. Мне до пенсии, знаете, ещё далеко. Вы звоните, если вам такси нужно, вот мой телефон. Сдачу вам дать?.. Спасибо ещё раз. Конечно. До свидания.
Меня всегда завораживали, гипнотизировали яркие, насыщенные краски, но их мало было в моём детстве. Мебель, люди, улицы, одежда, предметы быта, даже детские площадки – всё сливается в памяти в одну серо-коричневую массу. Я помню, как выделялась в толпе и привлекала к себе внимание девушек мaмина ярко-фиолетовая блузка, присланная тётей из Америки. Помню, как поразил воображение неоново-жёлтый фломастер одного из одноклассников; ему папа привёз целый набор из загранкомандировки. Помню, как часами разглядывала сочащийся красками и изобилующий невиданными красотками альбом «Варьете», привезённый мужем соседки после войны из Германии.
Цвета окружающего мира я тоже помню, но они были какие-то несочные, блёклые и не удовлетворяли мою потребность в яркости. Визуальный авитаминоз продлился всё детство и юность и закончился только в Америке, после того как я завалила свой шкаф ядовито-синими, сиреневыми, красными и зелёными вещами – чем ярче, тем лучше, – и проходила в таких попугайских нарядах несколько лет. Но это было потом, а тогда, в конце семидесятых и начале восьмидесятых, моим любимым местом в Москве был Сиреневый бульвар. Как только зацветала сирень, я убегала туда чуть ли не каждый день, наспех бросив ранец в коридоре и едва перекусив. Пусть другие поют оды дурманящим запахам – я наслаждалась красками. Любые оттенки сиреневого были и остаются моими самыми любимыми.
В пять лет мне подарили набор красок, с которым я не расставалась. Краски быстро закончились, мне купили ещё, потом ещё… Набора хватало на неделю, максимум на две. Часами смешивая акварели, я старалась воссоздать на бумаге яркий, насыщенный мир, живший в моём воображении, но – увы! – как ни колдовала я над красками, результат никогда не оправдывал ожиданий. Перенести мечту в реальность не получалось.
