Я помню красивых женщин, но не помню ярких. Возможно, поэтому появление в моём безнадёжно-блёклом мире Эммы так отложилось в памяти. Мне было тогда лет восемь. Двоюродная сестра бабушки отмечала очередной юбилей. Многочисленные мамины родственницы, все солидные, носатые, усатые, все в квадратных кримпленовых или шерстяных платьях и без каких-либо намёков на косметику, толпились на кухне, резали салаты и раскладывали пирожки по тарелкам, а я, как всегда, устроилась в углу гостиной с книжкой в руках. Раздался очередной звонок в дверь, одна из тёть пошла открывать, послышались возгласы: «С днём рождения, тётя Поля!», «Спасибо, Эммочка!», громкие причмокивания и смех. Я лениво повернула голову, ожидая увидеть очередную представительницу маминой родни, неизменно награждённую большим носом и чёрными усами, но вместо этого увидела существо из какого-то иного – цветного – мира.
Вошедшая женщина была яркой блондинкой с пышными волосами, уложенными волной, броско, но со вкусом накрашенная и одетая во что-то жгуче-сиреневое вперемежку с белым. Она грациозно перемещалась по комнате на огромных каблуках и излучала… Я ещё не знала, что это такое, я в жизни не слышала про sex appeal, но притягательность, исходившая от Эммы, энергия, волнами разошедшаяся по комнате, была очевидна даже мне. Эмма не была особенно красива, это я поняла потом, а тогда черт лица толком не разглядывала. Что интересно, я совершенно не помню реакцию на неё других женщин, тем более мужчин. Я никого не замечала в тот вечер, смотрела только на Эмму и всё время вертелась у неё под ногами, разглядывая каблуки невиданной высоты и любуясь цветами на платье.
– Какая красивая была эта тётя, – сказала я маме, когда мы ехали домой.
– Тётя? – рассмеялась мама. – Это твоя четвероюродная сестра. Никакая она не тётя, ей только двадцать с чем-то лет.
– Ну, двадцать лет – это уже тётя…
– А я в свои тридцать восемь уже, наверное, старуха? – улыбнулась мама.
Рисовать я хотела только красками. Часами, целыми днями, постепенно перейдя от акварелей к масляным, я смешивала, экспериментировала и колдовала над светом и цветом. Постепенно у меня начало получаться: цвета на бумаге становились насыщенными, сочными, живыми – такими, какими я видела их в своей голове.
– Лерочка, у тебя несомненный талант, – говорили учительницы в школе и кружке во Дворце пионеров, – но надо работать над рисунком, над линиями, ты же всё только краски ляпаешь.
Я не хотела работать над линиями, рисовать кувшины и утруждать себя полутонами. Я хотела, как Миро – цвет, цвет и ещё раз цвет. Кому нужны детали, когда есть такие краски? Да мало ли художников видят мир через призму ярких цветов, а не вырисовывают руки, головы и статуи! Не хочу и не буду!
– Тебя не примут ни в одно художественное училище, – сетовала мама. – Там надо рисунок сдавать, а не только цветом владеть.
– Ну и пусть, – бурчала я в ответ. – Пойду в инженеры, как бабушка, буду рисовать для души. Пальчики вырисовывать – не моё.
Сеня был в нашей семье, кажется, всегда. Его отец, младший из дедушкиных братьев, рано умер, мать вскоре вышла замуж, родила ещё двоих детей и была поглощена новой семьёй, а неприкаянный Сеня целыми днями ошивался у любимого дяди – моего деда. Дедушка был Сене чем-то вроде второго отца. Сенька был младше мамы всего лет на десять.
О том, что Сеня не очень умный, я знала с детства: бабушка и папа очень любили это обсуждать. В нашей семье круглых отличников, золотых медалистов и победителей всяческих олимпиад перебивающийся с троек на четвёрки, не хватающий звёзд с неба и особо не любящий читать Сеня был белой вороной. Бабушка самолично готовила его в институт и не переставала сокрушаться: не шла у Сени физика, ну никак.
Впрочем, всё это было до меня. Я первый раз увидела Сеню, когда он вернулся из армии. В квартиру вошёл незнакомый парень в шинели, долго со всеми обнимался и целовался, а потом подхватил меня на руки и закружил. Я почему-то совсем не испугалась этого огромного чужого дядю, а обрадовалась и весело засмеялась. Это была любовь с первого взгляда – добрый улыбчивый великан, любящий и понимающий детей, и обожающая его племяшка, не слезавшая с дядиных колен.
Сирень в тот год зацвела поздно из-за холодов, долгожданный поход на Сиреневый бульвар всё откладывался, а когда, наконец, можно было идти, все вдруг оказались страшно заняты. Одну меня отпускать не хотели – всё же пара остановок на автобусе.
– Сень, возьми Лерку на бульвар, а? – попросила мама. – Она тут всем нам плешь уже проела.
– А что, пошли, – не отказался он.
И мы пошли. Гуляли, болтали. Я рассказывала Сене дурацкие детские анекдоты и истории из жизни школы. Он делал вид, что всё это ужасно интересно, срывал для меня маленькие соцветия сирени, щекотал курносый нос, мы смеялись…
И тут я увидела Эмму.
