Я помню его тридцатипятилетие на этой даче. Из Москвы понаехало много гостей, женщины накрыли стол, все пили за здоровье именинника, за его жену, детей, родителей, даже за нас как за вторую семью. Сеня шутил, благодарил, тискал своих девчонок, целовал жену, наливал гостям, открывал шампанское… Я вдруг посмотрела на него другими глазами. Точнее, в первый раз посмотрела своими, а не бабушкиными, и увидела не долговязого парня, а высокого и статного мужчину, обаятельного, уверенного в себе. Обнаружила, что он отнюдь не дурак – вне нашей семьи был бы, пожалуй, выше среднего. Учиться особо не любил и интеллектуалом не был, но с Сеней никогда не было скучно. Опять же, хороший специалист, в НИИ, насколько я знаю, его ценили. Рукастый, добрый, обожающий детей – что ещё надо?
– Слушай, а ведь Сеня наш очень и очень ничего, – сказала я маме, пока мы мыли посуду.
– Что значит «ничего»? – удивилась мама. – Да он замечательный просто. Я уже двадцать лет это твоей бабушке долблю, да не в коня корм. Ей физиков и математиков подавай, свет клином сошёлся на науке.
– Ну, она лириков тоже любит.
– Сеня не физик и не лирик, он Сеня. Хороший, неглупый, порядочный парень. А семьянин просто идеальный. Не пьёт, не гуляет.
– Ну, этого ты не знаешь.
– Знаю. Мы всем делимся, с детства. Он такой… верный он.
– Я вот сегодня тоже это поняла. Сеня – настоящий.
И симпатичный.
– Ты только сегодня заметила, что он симпатичный? – хитро улыбнулась мама.
– Ну, я раньше, то есть я всегда, но я как-то… Да ну тебя!
Я покраснела и вернулась к мытью посуды.
А с рисованием всё не складывалось. Я по-прежнему обожала класть краски на бумагу и даже на холст – чем ярче и насыщенней, тем лучше. В моём мире по-прежнему не хватало цвета. Из художественной школы ушла: муштра и рисовалка были не для меня, игра света и теней меня не интересовали. Я давно утвердилась в решении сделать рисование своим хобби, а учиться на инженера – как бабушка, благо в отличие от Сени мне эта наука давалась легко, да и репетитор был дома бесплатный.
В течение года рисовать времени особенно не было, а вот летом, на даче, можно было взять краски, сесть на веранде тёплым вечером и рисовать, рисовать… Малевать, как называла это бабушка. Вот платье – точнее, намёк на платье – детали вырисовывать не будем, так, общие контуры. Сделаем его сиреневым. Нет, не просто сиреневым, а сиреневым-пресиреневым, как на танцовщице варьете из альбома моего детства. Как на Сиреневом бульваре. А вокруг нарисуем неоновые огни, жёлтые, красные, зелёные, фиолетовые. Грубо обрисуем сцену, создадим некое подобие фигуры в этом платье, парой штрихов изобразим зрителей. Вуаля! Вот он, мой мир, переливается, смотрит на меня.
– Ужинать иди, импрессионистка хренова! – кричит из дома папа.
– Это не импрессионизм, – на полном серьёзе возражает ему Нонна. – Это так, это… современное что-то.
Вся семья относится к моему увлечению снисходительно: художницы из Лерки всё равно не выйдет, но чем бы дитя ни тешилось, пусть малюет. Понимает меня только Сеня.
– Не обращай на них внимания, Леркин, в меня всё детство пытались впихнуть то, что мне не нравилось. Делай то, к чему душа лежит. У тебя классно получается. Цвета такие яркие – здорово.
– К нам на дачу в этом году приедет Эмма, – неожиданно сообщает мама.
– Кто?
– Ну, Эмма, помнишь? Милина дочка.
– Которая Сеньку послала?
– Тсс. – Мама делает страшные глаза. – Ты с ума сошла? Тише. Это было сто лет назад, какая разница?
– Ну, тут Сеня, Нонна… Им ничего?
– Я Сеню спросила, ему ничего. Нонна не знает. Ты молчи смотри.
– А чего она приезжает вдруг? Я её лет восемь не видела.
– Ей надо сына на природу вывезти хоть немного, а денег нет. Я предложила пожить пару недель у нас. Они много места не займут.
– Подожди, сколько её сыну?
– Мммм… Лет пять или шесть. Не помню.
– А муж?
– Лерка, ты задаёшь слишком много вопросов. Мужа нет. И не было. Всё, сменили тему.
Я бы её не узнала. Вроде всё то же самое, и не поправилась даже почти, но с забранными в хвост волосами, без косметики и в чём-то серо-буро-малиновом Эмма ничем не напоминала девушку из мира красок моего детства. Яркость ушла, ничего после себя не оставив. Уставшая, не слишком красивая женщина.
Эмма защитила диссертацию, работала в каком-то институте, зарабатывала гроши. Несколько лет повстречалась с роскошным, судя по описаниям, но глубоко женатым товарищем, потом поняла, что от него толку не будет, попробовала другие варианты, из которых тоже ничего не вышло, в итоге от кого-то из «вариантов» родила и жила с мамой, воспитывая ребёнка одна.
Я сидела, как всегда, на веранде и рисовала. Внизу послышались голоса.
– Сень, пойдём погуляем, что ли… Вечер вон какой замечательный. Сирень до конца не отцвела ещё. Помнишь, где мы в первый раз встретились?
– Помню, на Сиреневом бульваре. Нас Лерка познакомила. Да, давно было…
– Так ты пойдёшь?
– Не, Эмк, извини. Неохота. К тому же я обещал Нонне помочь детей спать уложить. Погуляй сама, ладно? Может, как-нибудь в другой раз.
Мне очень хочется с кем-то поделиться, но никто, кроме мамы, не поймёт.
