Люди зароптали, дивясь его словам, и иные сказали, что он безумен; но Брандир воскликнул:
– Дослушайте же до конца! Нúниэль тоже мертва, Нúниэль прекрасная, которую вы любили, которую я любил больше всего на свете. Она бросилась с обрыва Прыжка Лани[66], и пасть Тейглина поглотила ее. Ушла она, бежала от света дня. Ибо вот что узнала она перед гибелью: Хýрина дети были они оба, сестра и брат. Мормегилем звали его, Турамбаром он назвался, скрыв прошлое свое: Тýрин сын Хýрина. Нúниэлью мы назвали ее, не зная прошлого ее: Ниэнор была она, дочь Хýрина. В Бре
И, не поняв еще, какая беда случилась, люди заплакали, и иные сказали:
– Есть могила в Тейглине для Нúниэли любимой, должна быть могила и дл Турамбара, доблестнейшего из людей. Не должен наш избавитель лежать под открытым небом. Идемте к нему!
Едва погибла Нúниэль, как Тýрин очнулся; показалось ему, что из черного мрака издалека донесся до него ее зов; а едва Глаурунг умер, как черное забытье спало с Тýрина, и он еще раз глубоко вздохнул и заснул сном великой усталости. Но перед рассветом похолодало, и Тýрин заворочался во сне: рукоять Гуртанга впилась ему в тело, и он внезапно проснулся. Ночь уходила, в воздухе веяло утром; и он вскочил на ноги, вспомнив свою победу, и почувствовал жжение яда в руке. Он поднял руку, посмотрел на нее и удивился. Ибо она была перевязана влажной полоской белой ткани, и стало ей легче; и сказал Тýрин себе:
– Кто же перевязал меня и оставил на холоде посреди гари и драконьей вони? Что за странные вещи случились здесь?
Он позвал громко, но никто не ответил. Черно и страшно было вокруг него, и пахло смертью. Тýрин нагнулся и поднял свой меч, и он был цел, и сияние лезвий его не потускнело.
– Мерзостен яд Глаурунга, – сказал Тýрин, – но ты, Гуртанг, сильнее меня! Любую кровь ты пьешь. Твоя это победа. Но пойдем! Мне нужна помощь. Тело мое устало, и холод в моих костях.
И он повернулся спиной к Глаурунгу и оставил его догнивать; но когда пошел он оттуда, каждый шаг давался ему все труднее и труднее, и подумал он: «У Нена Гири
Они же отпрянули в страхе, решив, что это неупокоенный дух его, и женщины закричали и закрыли глаза руками. Он же сказал:
– Нет, не плачьте, но радуйтесь! Смотрите! Разве я не жив? И разве не убил я Дракона, которого вы боялись?
Тогда они повернулись к Брандиру и закричали на него:
– Глупец ты с твоими лживыми сказками, сказал, что лежит он мертвый! Не говорили ли мы, что ты сошел с ума?
Брандир же онемел от неожиданности, и смотрел на Тýрина со страхом в глазах, и не мог вымолвить ни слова.
Тýрин же сказал ему:
– Так значит, это ты был там и перевязал руку мне? Спасибо тебе. Но слабеет твое умение, если не можешь ты уже отличить бесчувственного от мертвого, – И повернулся Тýрин к людям. – Не смейте так говорить о нем, глупцы вы все. Кто из вас поступил лучше? Ему-то хватило смелости придти на поле битвы, пока вы сидели здесь и рыдали! Теперь идем же, сын Хандира! Многое еще хочу узнать я. Зачем ты здесь, и все твои люди, которых оставил в Э
И когда никто не ответил ему, повторил он громче:
– Так где Нúниэль? Ее первой хотел бы я увидеть; и ей первой расскажу я о делах этой ночи.
Они же спрятали лица, и Брандир сказал, наконец:
– Нет Нúниэли здесь.
– Ну, так хорошо, – сказал Тýрин. – Тогда пойду я домой. Нет ли здесь коня для меня? А лучше были бы носилки. Я ослаб от трудов своих.
– Нет, нет! – воскликнул Брандир горько. – Пуст твой дом. Нет Нúниэли там. Она умерла!
Одна же из женщин – жена Дорласа, не любившая Брандира – закричала пронзительно:
– Не слушай его, господин! Он безумен! Он пришел, крича, что ты мертв, и назвал это доброй вестью. Но ты жив. Так почему верить его словам о Нúниэли – что она умерла, и еще худшим?
И Тýрин подошел к Брандиру.
– Так моя смерть – это добрая весть? – спросил он. – Да, ты вечно удерживал Нúниэль от меня, я знаю это. Теперь она умерла, говоришь ты? И еще хуже? Какую еще ложь замыслил ты в злодействе своем, Колченог? Не решил ли ты погубить нас гнусным наветом, раз никаким другим оружием ты не владеешь?
И гнев изгнал жалость из сердца Брандира, и воскликнул он:
