Наутро, когда пили чай, он сказал, что принял решение уехать из Союза. На Женевьев-де-Буа похоронен его дед по отцу, белый офицер, георгиевский кавалер. В этом есть что-то мистическое, фатальное. Если он не нужен в собственной стране, то может быть, дедов прах поможет ему на чужбине. Он немного знает французский. Год назад один чудаковатый импресарио-француз, увидев его десятиминутную постановку в Ленинграде, выразил восторги, оставил визитку с координатами и пообещал прислать вызов, если он решится. И он попробует обратиться к нему – наудачу. Здесь ему нечего больше делать. Он проклинает на земле место, где тупицы и бездари от культуры умудряются возвести в ранг крамолы даже безобидный спектакль о любви. И этот созданный им и Бертой двухминутный танец, которого никто больше не увидит, стал для него последней каплей. Даже если он превратится в нищего, ночующего под мостами Сены, хуже, чем здесь, ему не будет. Он говорит ей об этом первой и единственной. Как самому близкому, родному человеку. Он любит ее. Он полюбил ее тогда, в апреле, дотронувшись впервые до ее руки в момент знакомства. Он был бы счастлив, если бы она согласилась поехать с ним. Если бы только согласилась. Но разве он имеет право предложить ей это? Разве может позвать в никуда? Да и разве бросит она свой театр, свои роли?
Она закрыла за ним входную дверь. Прислонилась спиной к стене. Часы «Бретон» неспешно пробили в гостиной десять ударов. На последнем ударе в коридорном полумраке возникли очертания Симочки, негромко прозвучал ее голос: «Да, Берта. Так и есть. Помнишь, я говорила тебе о Великом Законе Игры и Правды? Если сильно, со всеми потрохами, вживаешься в роль, подобные обстоятельства непременно настигают тебя в жизни».
Ровно в полдень она ворвалась в кабинет Захарова. Тот сидел за столом, смотрел остекленевшим взором в полную окурков пепельницу. На секунду поднял глаза на Берту:
– Я разорен, убит. Год насмарку, репетиции, декорации, костюмы, всё прахом… режиссер в больнице с сердечным приступом… – Он отчаянно затряс головой, желая стряхнуть с себя вчерашний кошмар. – Не понимаю! На генеральный прогон, что ли, инкогнито пробралась какая-то министерская крыса и решила, не соответствует, мол, советской эстетике? Где тогда они раньше были? Почему допустили премьеру? Чем им худсовет не угодил? До этого устраивал! Ничего не понимаю!
– Да, именно пробралась. Я знаю, кто эта крыса. Я помню, я видела его глаза в зале на генеральном прогоне.
– Откуда ты знаешь кто?! Кто?! За что?!
– Я знаю, кто и за что. Худсовет тут ни при чем. Незачем было давать открытый прогон, хотя… чего уж…
Вчера на бульваре она вспомнила всё. Воскресный вечер тринадцатого января в ресторане ВТО, восемь месяцев назад. Старый Новый год. Идущий к ней шаткой походкой от другого столика человек. Выстрел шампанского над ее головой, длинный с горбинкой нос и сальные губы, сопящие ей в ухо: «Богиня, Афродита, затмила всех присутствующих дам… экипаж у подъезда… ко мне… на дачу… и любые желания…» Свой безумный хохот в ответ: «С вами? Скорее Гоголь сойдет с постамента, чем я стронусь с места!» Короткий тычок приятельницы в бок под столом, ее испуганный шепот: «Рехнулась! Ты знаешь, кто это?» И снова собственный хохот в спину оскорбленному длинноносому: «Да мне плевать! У него гайморит, и перегаром разит за километр!» О боги, боги мои, если бы знать о последствиях!
– Берта, прошу тебя! – Захаров отчаянно замахал руками. – Не ходи никуда, не наломай дров! Будет еще хуже!
– Что, бывает хуже?
– Бывает. Ты плохо их знаешь. Начнут гнобить, остановиться не смогут.
– Это мы посмотрим!
– Вы записаны? По какому вопросу? – дородная в розовом кримплене секретарша окинула ее взглядом оценивающим и холодным.
– По личному, безотлагательному. Представьте меня, пожалуйста, ваш руководитель меня знает.
– У нас, если
– Хорошо, пройдите, но не более пяти минут, у нас через час выездное совещание в партийных верхах.
Она говорила очень путано. Она не знала, куда девать руки. Ее мутило в душном, пахнущем бумажной пылью и приторным одеколоном кабинете. Снова ныл живот. Он не предложил ей сесть.
– Что-что, простите? Нет, лично вас я не помню. Да, я был на прогоне в вашем театре, по роду службы. А-ах, это вы были в главной роли? Теперь, кажется, начинаю вас припоминать. Однако претензии нашего министерства касаются спектакля в целом, его идейной составляющей, а никак не вашей персоны. Вопрос со спектаклем окончательно решен вчера на коллегии. Ничем не могу помочь.
