Собрав ускользающие силы, она посмотрела ему в глаза. Увидела в них ледяное презрение. Но его подрагивающие, еле сдерживающие улыбку губы выдали его. Задорожный – настропаленная им марионетка. Именно сидящий перед ней человек растоптал труд режиссера, игру актеров, старания Георгия, ее триумф в премьерной роли. Он был настолько ей мерзок, что она не в состоянии была подключить актерские резервы и вытянуть ситуацию. За приход к нему она себя презирала.
– Кстати, коль вы здесь, можете передать Аркадию Петровичу, что в ближайшие дни мы собираемся ставить вопрос о его профнепригодности и снятии с должности художественного руководителя театра. – Его глаза и нос Мефистофеля торжествовали безоговорочную победу.
Оглянувшись от двери, она сказала:
– Вы подлец.
С такого рода мужской подлостью она столкнулась впервые. Она не предполагала, что отринутый ею пьяный чиновник, спустя почти год, отомстит столь гнусным образом. Ее обуял вселенский ужас. Она не сумела ничего исправить. «Яду мне, яду!» – яростно шептала она, оказавшись на улице. С тех пор она возненавидела любые чиновничьи кабинеты навечно.
Катя ехала в автобусе в сторону «Юго-Западной» и не знала, куда ей теперь деваться. «Зачем всё так? По каким законам Вселенной рождаются такие Славики? В чем смысл их жизни? Неужели Земля вправду отстойник, где нормальных отцов убивают, а присоски-Славики до старости цветут и издают соответствующий запах? Должен же быть смысл. Читала же мать, когда был жив отец, «Сто лет одиночества» Маркеса, я помню. А потом снюхалась с этим скотом, ради тупого траха. Ненавижу! Пусть катится эта гуманность! Землю надо очищать от подобных уродов. Истреблять. Травить, выжигать! А эта престарелая: “Танцуй, Катерина, танцуй”, что она понимает в жизни! Ни детей, никого».
Выйдя у метро из автобуса, она позвонила Светлане.
– Свет, можно у тебя переночевать?
– А что случилось?
– Давай без вопросов. Да или нет?
– Катюх, к нам вчера родственники материнские приехали, целых три штуки, на пять дней. Если только на потолке. Позвони, слушай, Павлику Никифорову, он один живет, точно тебя пустит. Я у него трое суток прошлой зимой тусовалась, когда отец запил, помнишь? Без секса, кстати. Или к Зайчонку попробуй, до сих пор по тебе сохнет.
– Спасибо за совет. – Катя нажала кнопку отбоя. У проходящего мимо дядьки стрельнула сигарету, прикурила дрожащими руками с третьей попытки. Стояла, глубоко затягиваясь, у стеклянного входа в метро, понятия не имела, что делать дальше. На последней затяжке пришло сообщение от Светы: «Меланья! К ней можешь без звонка, лови адрес…»
Катя вспомнила ту поездку в гости вместе со Светой. Было это месяцев пять назад, в начале октября; на улице еще стояла теплынь. Из рассказанного Светой по дороге следовало, что девушка, к которой они едут, – художница, расписывает шелковые ткани в технике батик. «Я летом купила у нее шарф, матери в подарок, в розово-сиреневых тонах, очень красивый. Она торговала ими в подземном переходе на «Парке культуры». На фирменных, сама знаешь, разоришься, а тут всё-таки ручная работа и цена божеская. Они у нее все разные были, ни один не повторялся. Сказала, дома у нее вообще огромный выбор. Хочу себе купить».
Художница по имени Меланья жила в двухкомнатной квартире недалеко от метро «Алтуфьево». Тогда, слушая по дороге Свету, Катя почему-то вообразила нежное, трепетное создание с тихим голосом. Но Меланья оказалась прокуренной, с немытыми волосами женщиной лет под сорок. По углам квартиры стояли и валялись пустые подрамники и рамы с угрожающе торчащими гвоздями и скрепками, из комнат в кухню и обратно в несметном количестве хаотично бродили, сталкиваясь разными частями тел, странные личности. Выбор и покупка Светой шарфа состоялись в кухне на скорую руку. «Приезжайте, девки, когда захотите, – сказала Меланья, провожая их до входной двери. – У меня, если что, перекантоваться можно. В общак денег чутка подкинете, и милости просим».
В метро на обратном пути Катя спросила:
– Чего они там все странные такие?
– Ой, ты как ребенок, – ответила Света, – ничего не странные, просто обкуренные.
На сей раз звонить в дверь не пришлось, она оказалась не заперта; Катя вошла и тут же споткнулась о несметную груду обуви. Квартира была еще в большем запустении, чем осенью. Из комнат доносилось ленивое многоголосье, распространялся вязко-приторный душный запах. Меланья сидела за столом в кухне и сосредоточенно смотрела в окно.
– Помните, мы приезжали к вам осенью вдвоем с подругой. Света, светленькая такая, небольшого роста, с голубыми глазами, шарфик еще у вас покупала.
– А-а-а, если б я вас всех помнила… – Отвернувшись от окна, художница уставилась Кате в живот. – Тоже шарфик купить хочешь?
– Нет, вы тогда сказали, у вас, если что, можно переночевать.
– Ну, не отрекаюсь.
– Только у меня денег совсем мало.
– Ладно, давай, сколько есть. Ты девочка вполне. Красивым у нас скидка. – Меланья протянула в сторону Кати ладонь с нечистыми, разной длины ногтями.
