– Мне не привыкать. Чиновник, бесспорно, запредельная циничная тварь. Пил вашу водку и планомерно уничтожал спектакль. Но мне сдается, дело не только в нем. Не удивлюсь, если его натравила на вас какая-нибудь высокопоставленная министерская шишка, решившая нагадить вам именно по случаю премьерного успеха. Куда проще было вызвать Захарова в Минкульт, проработать там индивидуально и запретить постановку. Но нет, зачем-то понадобилось делать это публично, именно в вечер премьеры. Дать премьере состояться и растоптать.
Берта оцепенела от этих слов. Перед глазами пронеслись две разрозненные картинки. А Георгий продолжал:
– Очень смахивает на чью-то хорошо продуманную изощренную месть. Но кому и за что? Тебе ничего не приходит в голову?
Месть… Картинки слились воедино и обожгли ее страшной догадкой, в которую она не хотела, не могла поверить. Тем более не имела права признаваться в ней Георгию. Попросила только:
– Георгий, не оставляй меня этой ночью.
Войдя в квартиру, они не стали зажигать верхнего света, прошли в гостиную, включили настольную лампу, сели за стол напротив друг друга. Георгий взял ее ладони в свои:
– Это я принес тебе несчастье. Я знаю, ты считаешь меня неудачником.
– Нет, поверь мне, нет. Я не балетный человек, но я актриса и способна видеть – ты фантастическая незаурядность, которую проглядели, не заметили, не оценили. Но это только пока, слышишь, пока! Ты лучше меня знаешь, сколько профанов от искусства на руководящих должностях. Тебя разглядят, непременно разглядят.
– Мне уже двадцать девять, – безнадежно мотнул он головой.
«Уже… вот мне УЖЕ тридцать четыре», – мелькнуло в ее сознании, но она произнесла вслух другое:
– Ты только не опускай крылья, слышишь, не смей.
То ли соглашаясь с ней, то ли нет, он продолжал трясти красивой головой, волосы у него спутались от уличного ветра, отчего он казался еще прекраснее.
– Я хочу вкалывать до седьмого пота, ставить спектакли, работать сутками как проклятый. А я никому не нужен. Мой труд здесь никому не нужен. Они называют это бестолковым авангардом, какофонией движений, кощунством над классическими формами. Теперь ко всем грехам, – он снова горько усмехнулся, – прибавились упадничество с декадансом. Я на бульваре тебя успокаивал, а у самого от ненависти и презрения к таким Никитам Ильичам нутро клокотало. Если бы не ты, точно набил бы ему на банкете при всех морду.
– Что ты, что ты. Я обещаю, клянусь, у тебя от ангажементов отбоя не будет.
– Когда?
– Совсем скоро, вот увидишь. – Она нежно запустила пальцы в его волосы.
Он поймал ее руку, прижался к губам.
– Как хорошо, что ты у меня есть. Мне необходима именно ты, которая верит в меня.
Она вдруг сморщилась от боли.
– Тебе плохо?
– Нет, ничего. Немного устала. Прилягу, хорошо?
– Конечно, конечно. У тебя был трудный день. Я эгоист. – Он пошел за ней в спальню.
Она легла на покрывало, не расстилая постели. Он осторожно лег рядом. Спиной она снова чувствовала, как бьется его сердце.
– Тебя лихорадит. – Он положил ладонь ей на лоб. – Ты вся горишь.
– Ничего, пройдет. Ты хотел что-то сказать еще? Говори.
– Да, хотел… мы нужны друг другу. Но здесь я изгой. Ты не представляешь, как страшно быть изгоем, когда уверен, что на многое способен, многое можешь лучше других… Не подумай, это не апломб, не снобизм… У тебя жар… всё, не буду больше… ни слова о себе… тебе плохо.
Он замолчал, не договорив того, что собирался сказать. Каждой клеткой она ощущала, как он хочет ее.
– Нет, пожалуйста. Я не могу сегодня.
– Хорошо. Спи. Договорим завтра. Всё, всё завтра.
Она попросила шепотом:
– Прижмись ко мне сильнее, как тогда на репетициях. Просто прижмись, положи руку вот сюда. – Она взяла его ладонь, положила на низ ноющего, опустошенного несколько дней назад живота. От теплоты его тела и рук она впала в забытье. Сквозь дрему в ее сознание просачивались знакомые фразы. Он шептал, еле касаясь губами мочки ее уха, вольный перевод песни «Je suis malаde», его собственный: «Я болен, неизлечимо тобой болен… моя кровь течет в теле твоем… мои крылья мертвы, когда ты спишь…» Она и вправду истекала его кровью. Ее душа и тело кровоточили. Ей снилось, что она плачет. Во сне слезы были слишком горячими и солеными, до горечи солеными. Во сне она думала: «Наяву не бывает таких обжигающе-горячих, таких горько-соленых слез».
