– Не такая, значит, малина, раз ушел, – ответил Алексей. – С отцом вечные тёрки. А потом, куда денешься, любовь?
– Да уж.
– Ну а твой как? Работу нашел?
– Не-а. – Алексей, сидя на диване, закинул руки за голову, вытянул вперед длиннющие ноги. – Торчит дома целыми днями. Купил на «Горбушке» диск с «Клубом знаменитых капитанов», слушает, ностальгирует. Я к нему вчера вечером в комнату зашел взять кое-что, он сидит в наушниках на диване, плачет, подушкой в меня швырнул, что я его засек.
– Что за хрень?
– Ты, похоже, совсем забетонировался, Серый. Бесповоротным циником стал. Почему обязательно хрень? Радиопередача его детства. Я, говорит, может, благодаря этой передаче журналистом стал настоящим. Не подлецом-журналюгой, а именно журналистом. Улови, сын, разницу. В общем, совсем раскис батя. Депрессует по-черному. Шестой месяц пошел. – Алексей стал тихонько насвистывать мелодию.
– Что свистишь? Свой очередной недоконченный шедевр? – поинтересовался Сергей, бережно пряча камеру в чехол.
– Заставку к «Клубу».
– Давай со словами, если они там есть, – снисходительно хмыкнул Сергей; подойдя к зеркалу, он внимательно изучал начавший бледнеть на шее засос.
Алексей принялся легонько отстукивать ритм мысками в тапочках:
В шорохе мышином, в скрипе половиц Медленно и чинно сходим со страниц, Шелестят кафтаны, чей там смех звенит, Все мы капитаны, каждый знаменит.
– Романтично. Особенно это: «медленно и чинно». – Развернувшись к зеркалу боком, Сергей нижней частью тела произвел соответствующие движения.
– Узнаю излюбленную твою аранжировочку. Там дальше для тебя есть спецтема: «Обнажаем шпаги за любовь и честь». Ты вообще о чем-нибудь другом, кроме траха, можешь думать?
– Не-а, после бунгало не могу. Надо Зоське диск подарить, может, и у нее слеза вытечет, еще один пиджачок от «Ланвен» или от старика «Армани» на плечи мне ляжет.
Алексей совсем сник, подошел к окну, вложив руки в карманы джинсов, начал раскачиваться с мысков на пятки, глядя во двор:
– Смотрю, окончательно заделался злым и алчным дельцом.
– Брось, трубач, не включай моральный кодекс. Я не злой, я умный. – Сергей искал что-то в шкафу. – При моем семейном раскладе ловить момент нужно. Когда еще жизнь такой шанец подкинет. Знаешь, что такое по-немецки «шанец»? Укрепление, окоп. Мне свой окоп оборудовать и экипировать нужно успеть. Шмотки – та-ак, попутная песня. Конечная цель моих с ней сексуальных подвигов – квартира. – Облачившись вместо снятой рубашки в майку с надписью Maldives, он встал рядом с Алексеем, тоже стал смотреть во двор. – Надо успеть, трубач. Отец с сеструхой задолбали. Отец насквозь провонял бензином, эта чума ночами бродит по квартире. Лунатизм у нее, что ли? Два раза чуть в кухонное окно не выпорхнула, чудом поймал. Заколебала в отделку. А вроде и жалко ее. Объяснял неоднократно – карму суицидом себе изгадишь, в следующей жизни родишься десятой рабой в гареме, ноги потному султану станешь мыть. Этого хочешь? А она: «Хочу к маме, хочу к маме, я бы там с ней встретилась». Весь мозг выела, дура.
– Совсем она не дура, – смягчился Алексей. – Я с ней по телефону на днях разговорился, она впечатлительная просто очень. Я таким был лет до шестнадцати, потом заматерел.
– Да не заматерел ты ни хера, таким же остался.
– Ну может быть, – не стал спорить Алексей. – Ты встань на ее место, каково с рождения без матери?
– Да уж, бабка хорошо мозги ей грудной растрясла. Накормит из бутылочки и давай трясти как полоумная. Наш первый класс помнишь? Вы с Кирой в шоколаде, я в полном дерьме. До сих пор в ушах стоит, как отец с ней ругался. «Вера Спиридоновна, зачем вы так трясете девочку? Дайте, я сам ее уложу». А она вылупится и шипит: «Ты мне не указ, ребенок скорее так засыпает, у меня нервы не железные, я слабый больной человек, меньше тебе пить надо». Швырнет Зойку в люльку, уйдет на кухню и воет там сиреной: «Ты мою дочь угробил, зачем понадобился еще ребенок, мало вам одного оглоеда, нашли время рожать, когда в стране жрать нечего, медицина прогнила, без взятки не сунься, под суд их не отдашь, в продуктовых за колбасой очереди». Так два года, пока отец архитектуру не задвинул, в автосервис не подался. Только когда Зойку в ясли пристроили, она от нас немного отлипла. У меня, когда за вами матери к школе приходили, зубы сводило, драло в носу и глазах, но я виду ни разу не подал. После школы у вас кафедры, отсрочки, а я сам знаешь куда, в казарму к Осадчему. Потом к отцу в автосервис. Думаешь, предел мечтаний? Зойке, кроме жратвы, носить нужно было что-то? Я в МАИ, между прочим, на дневное хотел поступать, если помнишь. У меня все шансы были. Вместо этого впрягся с отцом в автосервис. Считай, в жертву себя принес. Так что не тебе, трубач, шить мне злость и алчность. Я пиздеца наелся выше крыши.
– Да понял я, понял, – опустился с мысков на пятки Алексей.
– Ладно, извини за резкость.
– Чего уж.
– Слушай, я тебе историю с хреном рассказывал?
– С каким?
– С моим.
Они продолжали стоять у окна.
– Не помню.
