– Пока не выбрала, но точно не в «Турандот». Я вот еще что хотела сказать, Кирочка. – Мать посмотрела на него глазами больной собаки. – Ты только не презирай меня, ладно? Не все же сильные. Тебе трудно понять, может, совсем невозможно, но я не могу без него. Я как жертва вампира, из которой сосут кровь, а она без этого не может. Я очень люблю тебя, Кирилл, больше всех люблю на свете, мне без тебя не представляешь, как плохо, но он – моя молодость, двадцать пять лет жизни. Там было не только дерьмо, было кое-что хорошее. Начинать жизнь с нуля в сорок восемь – не для меня.
– Ладно, – сказал Кирилл, – твоя жизнь.
Нелюбовь к ресторану «Турандот» возникла у Кирилла в прошлом году, после того, как отец отметил там свое пятидесятилетие.
В китайский мандариновый рай на Тверском бульваре отцом был приглашен основной костяк сотрудников его компании. Кирилл выдержал примерно час, но и часа этого цирка ему хватило получить мощную импрессию. Особо впечатлили Кирилла юрист Нина Аркадьевна и неразлучная троица менеджеров среднего звена. Полноватая лет под сорок Нина Аркадьевна, в облегающем, выше колен платье и с пышно взбитыми кудрями, сидела напротив отца, неотрывно смотрела на него кричаще-плотоядным взором, периодически слизывая с губ сочную помаду и высовывая пятки из туфель на высоченных каблуках. Казалось, она вот-вот сорвет с себя платье, сбросит туфли, устроит жесткий стриптиз на столе или, без всяких прелюдий, сядет к отцу на колени и приступит к активной тактильной атаке, наплевав на присутствие жены и сына. Тройка же менеджеров, дружно опрокинув по третьей рюмке, подсосав мяса из омаровых клешней, встала, синхронно поправила галстуки и хором продекламировала «Заздравную риелтору» – продукт их группового, как понял Кирилл, творчества:
Профессий много на земле, Но впереди всегда риелтор! В столице и в любой дыре Расселит и укажет вектор – Куда идти, куда бежать, Как приумножить свои метры, Где ипотеку лучше взять, Чтоб сохранить при этом нервы. Как врач зубной, как окулист Он делает свою работу. В одном лице юрист, артист, Скор на ногу и на заботу О тех, кто жесткою судьбой Родными загнан в угол тесный. О нет, не дремлет наш герой, Придет на помощь повсеместно. Да пусть же славен будет он! Риелтор – всех времен трудяга! А наш директор – чемпион, Получит орден за отвагу!
После чего тот, что стоял в центре троицы, откинув прядь искрящихся в электрическом свете волос, жестом факира извлек из-под стола золоченый орден, прикрепленный к алой бархатной подушечке. Подняв подушечку с орденом над головой в вертикальном положении, он обвел им присутствующих. Награда (Кирилл успел разглядеть) имела персональную гравировку, где цифра «50» оплеталась витиеватыми, под стать здешнему китайскому барокко, отцовскими инициалами. Под аплодисменты отец вышел из-за стола, сосредоточенно принял орден на грудь. Присутствующие продолжали аплодировать стоя. Нина Аркадьевна прослезилась. Кирилл тихо сбежал.
Мать лежала лицом к больничной стене. Катя сидела рядом на стуле, тоже глядела в бледно-бежевую, с проступающими неровностями шпаклевки стену. «Полумертвая краска, – мелькало у нее в голове, – неужели нельзя было выбрать другой цвет, о больных людях бы подумали». Две соседки по палате, не обращая на них внимания, обсуждали рецепт приготовления домашней вишневой наливки.
– Ничего мне не надо. Слава мне всё принесет, – произнесла мать, не меняя позы.
– Понятно. Как хочешь, – ответила Катя.
– Все равно я тебе не верю, – мать съежилась, подтянула к лицу одеяло, – ты злая, бесчувственная. Нашла как отомстить, наговором. Можешь радоваться, мне всё удалили, теперь я не женщина.
У Кати заныло под ребрами. Она перевела взгляд на материнский затылок, на слежавшиеся волосы – давно не крашенные, с проступающей в несвежем проборе сединой. Кате подумалось: «Полгода назад у нее не было столько седины». И резко захотелось наклониться, прошептать матери в ухо: «Чему радоваться? Да, ты не женщина! Совсем не потому, что тебе всё удалили. Что должно еще тебя шарахнуть, чтобы ты прозрела?!» Она дернулась к кровати, на нее пахнуло лекарством, и мгновенно острые молоточки застучали в висках: «Нельзя, нельзя, нельзя, пожалей ее».
– Ладно, пойду, если тебе ничего не надо.
– Иди. Не знаю, зачем приходила. – Мать не шелохнулась.
Катя медленно шла к выходу из отделения. Тяжесть из груди и живота расползалась вниз по телу. Двери палат из-за летней духоты были раскрыты, Катю влекло заглядывать в каждую палату, в неведомую чужую жизнь. Некоторые женщины читали, лежа или сидя на кроватях, иные разговаривали, кое-кто ел из пластиковых контейнеров принесенное родственниками, у трех женщин в разных палатах стояли капельницы. «Все люди как люди… а эта… как хочет, не надо, так не надо, какая же она… что значит, всё удалили… стоп, нужно взять себя в руки, быть сильнее. У меня есть Кирилл, Берта. А у нее?»
Увидев ординаторскую, она остановилась, неожиданно для себя постучала. Из-за двери раздалось: «Да-да». Приоткрыв дверь, она спросила:
