– Последний вопрос, она в трусы не подпускает? Памперс на всякий случай пусть наденет, а то я на понедельник договорился с покупателем, мне кресла нужны в лучшем виде.
– Достал со своим казарменным юмором, сам смотри не подпусти, – разозлился Кирилл, – было бы что портить, велюр галимый, не раскрутил свою миллионершу на кожаный салон.
Катя, легонько дернув Кирилла сзади за ворот свитера, шепнула: «Не надо», но Сергей заржал вполне миролюбиво и прибавил скорость.
В который раз Катя набирала Бертин номер. Вместо гудков в трубке звучало одно и то же: «Абонент недоступен». Эти слова успели стать ненавистными, содержащими зловещий, убийственный смысл. «Абонент недоступен». Что может быть страшнее? «Абонент недоступен…» Они почти подъезжали к интернату, когда у Кати зазвонил телефон. В надежде, что это Берта, она схватила трубку, не глянув на номер, и услышала голос матери:
– Катенька, это я, только не отключайся, дочка. Прости меня… девочка моя родная, доченька моя, прости… Нет у меня никого, кроме тебя. Я со Светой связь держала, все время о тебе узнавала, двадцать второго весь день проплакала, твоего отца вспоминала, тебя маленькую. Я по-настоящему только его любила. Ты это знай. А этого я выгнала, не думай. Навсегда. Застала его неделю назад дома в постели с какой-то девкой. Возвращайся домой. Мы поговорим. Я мебель в комнатах поменяла, возвращайся, слышишь, иначе с ума сойду. Не могу одна, на стены бросаюсь.
– Слышу, мама. – Голос у Кати почти пропал, к горлу подкатил комок, в носу и глазах защипало. – Дай мне время, мама. Я позвоню тебе сама… завтра.
– А-а-а, поколение «некст»? – Любовь Филипповна, сложив руки под грудью, стояла, опершись массивным задом о пустой подоконник. Кипа «ЗОЖей» перекочевала с подоконника на Бертину тумбочку. На кровати Берты в разнообразных конфигурациях лежали и висели многочисленные юбки. В комнате плотно пахло плесенью. – В психушке ваша подруга. Там ей место! Все из-за нее! Из-за чертовой актерской куклы!
– Заткнись, – дернулся в ее сторону Кирилл.
Катя удержала его:
– Не надо, пойдем.
Они ушли.
Резко развернувшись лицом к окну, Любовь Филипповна заплакала. «Фу-ты… откуда эти дурные слезы? – Она зло растирала их кулаком. Но ее слезные каналы словно прорвало, слезы катились, катились, падая на подоконник, сливаясь в озеро жгучей тоски и скорби. – Что ж ты с собой натворил, Ермолаич, зачем?! На кого ты покинул нас? Ты был лучший из всех…»
– Что у них за беготня, ментов понаехало? – спросил Сергей, когда с теми же цветами, но без Берты они вернулись к машине.
– Бред какой-то… – пожала плечами растерянная Катя. – Директор, сказали, застрелился. Три дня искали, вчера тело в лесу обнаружили, сотрудников опрашивают.
– Круто. А ваша куколка где?
– Старшая медсестра сказала, в среду забрали в психбольницу. Получается, теперь спросить не с кого.
– Упекли в психушку? – Сергей присвистнул. – Не удивляюсь, старушенция, помнится, с характером. Думаю, капец ей, как здешнему директору.
– Не каркай, – попросила Катя. – Она нормальнее нас всех.
– Каркай не каркай, исход предрешен. Адрес психушки срисовали?
– Да. У старшей медсестры за деньги. Село Каменское по Киевскому шоссе.
Горделиво вынув из бардачка компактное устройство GPS «Prestigio», Сергей нашел означенный пункт.
– Вообще-то далековато. Ладно, давайте довезу, всё равно день пропал.
Они сели в машину, Сергей рванул по газам.
– Учтите, – увещевал он их по дороге, – там кругом замки, посетителей шмонают, хер прорвешься. Отцовский приятель однажды загремел в такую же больничку с «белочкой», отец пару раз его навещал, крутые страсти потом рассказывал. Что делать собираетесь?
– По ходу пьесы решим, глядишь, российский бардак поспособствует, и страсть медицинского персонала к деньгам, – ответил Кирилл.
«Я сегодня первый день из отпуска, – сотрудница вела загорелым пальцем по графам журнала, – как говорите, Ульрих? Вот, нашла. Палата двенадцать. А ваши пропуска где?» – «Мы через проходную внизу, по-вашему, как прошли?» – с этими словами Кирилл увлек Катю вперед по коридору.
Они ворвались в палату 12, где не было Берты. Одна из кроватей зияла голым бесстыдством двух старых ватных матрасов. Верхний – бугристый и тощий, в коричнево-желтых разводах и темно-бурых пятнах, – пялился на них с откровением живого существа, демонстрируя изнанку многих человеческих страданий. Первым из оцепенения вышел Кирилл.
– Пойдем, – сказал он, – попытаем эскулапов, куда они ее сплавили.
– Подожди. – Заметив что-то, Катя подошла к кровати, наклонилась, потянула за торчащий между матрасами крохотный уголок. Это оказалась черно-белая, в изломах и трещинах, фотография, с которой улыбались, стоя в обнимку на фоне моря, озаренные счастьем мужчина и женщина – молодые и очень красивые. На обороте было написано: «Привет, мы будем счастливы теперь и навсегда…» Катя вмиг узнала Бертин почерк и строку из любимого «Романса» группы «Сплин». Подняв на Кирилла рыжие в крапинку глаза, где дрожали собравшиеся слезы, она прошептала:
– Это он.
– Кто? – не понял Кирилл.
