Отголоски смеха и эхо голосов пронеслись в моей голове перед глазами промелькнуло несколько отрывков из жизни семьи Ожеровских.
Они ничем не отличались от воспоминаний сотен и тысяч таких же семей. Всё то же самое, что составляет обыденный быт десятков миллионов людей: праздники, семейные ужины, небольшие рядовые ссоры, мелкие жизненные неурядицы, шумные разговоры и оживленные споры, восторженные моменты счастья и унылые минуты грусти.
Едва я убрала руку от одежды, как звуки и обрывки хранимых её воспоминаний мгновенно исчезли, как по нажатию какой-то кнопки.
Раз — и ничего нет, тишина и пустота.
Я тихо, неторопливо прошла внутрь, в просторную гостиную.
Не знаю кем работают родители Ожаровских, но дом внутри выглядел вполне себе зажиточно. Без излишков, но со вкусом.
Здесь же в гостиной, я почти не удивилась увидев, неспешно и размеренно ступающего Вестника.
Он был вороной, от копыт до гривы. Призрачный чёрный конь, предвещающий самые жуткие, жестокие и тяжелые, для меня, воспоминания, содержащие самые шокирующие сцены убийства, стоял передо мной и выжидающе глядел на меня.
Интересно, хоть когда-нибудь мне удастся узнать, кто такие Вестники и почему они то появляются, то их вообще нет.
Вороной Вестник глухо всхрапнул и негромко стукнул копытом передней правой ноги
Я торопливо кивнула и, набравшись смелости, ринулась вперёд.
Стоило мне ступить на ковёр гостиной — я бы разулась, но сейчас это было лишним — как сгустившаяся здесь прочная, вязкая и глубокая трясина случившегося поглотила меня.
…Под хрипящие крики связанной на полу женщины, с темными вьющимися волосами, один из Масок, «Сиреневый», тащил израненного Михаила Ожеровского по ковру, за ногами юноши тянулся смазанный, жирный след крови.
— Пожалуйста! Прекратите! — со слезами на лице кричала мать Ожеровских.
Женщина с гримасой на раскрасневшемся от слез лице, надрываясь продолжает кричать, с отчаянной мольбой в голосе.
Проходящий мимо убийца в зелёной маске отвесил ей тяжелый пинок и буркнул:
— Завали ***льник, с**а кудрявая.
Его голос, что показательно, был преисполнен холодного пренебрежения, брезгливости и толики надменности.
Но в нём не было ни злости, ни гнева, ни даже раздражения.
Убийца, без всяких эмоций, на удивление хладнокровно и равнодушно осуществлял свои преступные действия.
Они относились ко всему так, словно занимались уборкой или готовкой еды — самым обыкновенным и повседневным делом.
Проходя мимо ноутбука, стоящего в гостиной, «Зелёный» передвинул ползунок громкости и орущая по всему дому музыка, ещё больше перекрыла голос извивающейся на полу, несчастной женщины.
Стараясь, держать себя в руках, мысленно напоминая себе, что это воспоминание, что этого сейчас нет, я прошла через гостиную.
Я увидела темные, растертые по ковру, въевшиеся в ткань, до сих пор влажные следы крови.
Ожеровские были на лестнице. Три тела, с глумливой жестокой насмешкой, обвитые яркими неоновыми гирляндами, вверх ногами, висели на балюстраде второго этажа.
Они слегка покачивались и запачканная кровью одежда тихо шуршала о покрытие стены возле лестнице на первом этаже.
Кровь стекала по их лицам, капала с волос и пропитывала ковер на ступенях лестницы.
Мерзко. Отвратительно. Ужасно…
Неприятная холодящая слабость закралась в икры моих ног и распространилась вверх к животу, растекаясь, затем, в груди и затрудняя дыхание.
Я подавила слабость и выдержала убийственно жуткий, угнетающе кошмарный вид изуродованных перед смертью людей.
Все трое, измученных пытками Ожеровских, подверглись глубокому разрезу тела, от паха до шеи. А всё, что составляло функционирующий организм любого человека, чуть ли не с любовной кропотливостью, было разложено на ступенях лестницы. И теперь, из-за обилия крови от внутренних органах Ожеровских, по уложенному на лестнице ковру пролегала своеобразная темно-багровая «дорога».
Меня мутило, голова шла кругом, стены ехали, потолок кружился надо мной, и противоестественная слабость поглощала силы, которых не хватало, чтобы стоять и смотреть на сотворенное Масками зло.
Меня не тошнило нет, я даже не уверена, что испытывала ярость или ненависть, или панику со страхом.
Нет. Отвращение, чувство мрачной безысходности, гнетущее и давящее чувство необходимости поймать этих подонков, призвать их к ответу, прекратить навсегда их деяния.
Вот, что я ощущала. Хм… Может, от всего, что мне приходилось видеть за эти годы, я лишилась сочувствия, элементарного сострадания к жертвам убийц? А вдобавок и чувства гнева к сами преступникам?
О, нет. Конечно, нет. Просто, в какой-то момент я стала понимать, что первое жертвам уже не нужно, а второе никак не поможет поймать ублюдков, незнамо как появившихся в нашем мире.
Сдержанность и обладание собой. Холодный рассудок. Даже хладнокровие и расчётливое мышление — вот, что я должна в себе воспитывать.
А буду каждый раз убиваться… Толку от моих истерик, ни для дела, ни для жертв чудовищ.
Я это понимала. Но, чувство жрущей душу жалостливой печали, вместе с навязчивым ощущением саднящей горечи, не желало отступать.
