«Милая моя бабушка! Очень рад был услышать, что ты жива-здорова. Ты знаешь, как это для меня важно – ты одна у меня осталась на всём белом свете.
Никогда себе не прощу, что не вывез семью до того, как нацисты захватили город. Родители числятся пропавшими без вести, но, вероятно, они погибли, поскольку брат Витя погиб, и это точно. Расстреляли его нацики, есть даже видео с этим расстрелом. Родителей на видео нет, но вряд ли у них другая судьба.
Я бью врага так крепко, как могу. Бандеровцы зовут наши вертолёты „Чёрной смертью“, как фашисты в годы войны называли наш штурмовик „Ил-2“. Ненавидят они нас, как чёрт ладана, в меня недавно три стингера всадили, но ничего. Вертолёт в хлам, а я цел. Пока в госпитале, но, скорее, для порядка. Не терпится поскорее вернуться в строй, чтобы продолжать косить этот укроп, который хуже борщевика…
Одного не могу понять… мы же с этими уродами выросли в одной стране. Ходили в одну и ту же школу, читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы. Мы вместе праздновали День Победы и чтили ветеранов войны, мы одинаково ненавидели фашистов. Как же так вышло, что теперь фашисты – они?
В чём были перед ними виноваты мои родители, мой брат? В том, что, когда те скакали на Майдане, они работали? Работали, чтобы эта пена сытно ела и сладко спала? За что они нас убивают?
Но знаешь, бабушка, мне уже всё равно. Я решил для себя – пусть они заплатят. И сделаю всё, чтобы они расплатились сполна!
Береги себя, родная. Пока приехать не могу, много дел на передке. Рад, что ты ни в чём не нуждаешься, что пенсию платят, что нет проблем с едой и лекарствами. Но, если что, сразу пиши. Помогу.
Ну, с Богом. Продолжаю бить фашистов – как это странно звучит в XXI веке! Твой внук Алёша»…
* * *На следующее утро Мария, неожиданно даже для себя, пошла в церковь. Правда, церковью это помещение назвать было сложно – просто одна из комнат палатного корпуса, где когда-то, наверно, был актовый зал (о чём свидетельствовало то самое пианино, на котором Мария так и не сыграла, стоявшее у дальней стены). Вместе с тем в помещении был новенький, резной алтарь и множество икон – и старых, и новых, и больших с тяжелыми, жестяными окладами, и напечатанных на простой бумаге. Мария отстояла службу, думала даже исповедаться, но не решилась.
Ей неожиданно понравился хор, хотя он и был любительским. Трое мужчин, среди которых один на костылях, а второй – с чёрной повязкой на глазу и рыжей бородой – он напоминал Марии пирата; пять женщин, в том числе Екатерина, волонтёр госпиталя, – остальные тоже были волонтерами, а один из мужчин – санитаром. Казалось, что хор собран, что называется, с бору по сосенке, но пел он так красиво, будто восемь ангелов спустились в госпиталь, чтобы освятить службу.
После отпуста Мария задержалась – она сама не могла сказать зачем. Однако отец Анатолий заприметил её и подошёл к ней:
– Очень рад вас видеть! Вижу, вам стало получше?
– Физически – да, – ответила Мария. – Хотя за это надо благодарить тех, кто меня оперировал. Они сделали всё, что могли… отец Анатолий, я, наверно, плохой человек…
– Плохих людей не бывает, – ответил батюшка, – бывают несчастные и озлобленные.
– А Зеленский? – спросила Мария. – Он же настоящее чудовище!
