В ужасе обернувшись, Энди увидел золотистую собаку. Видок у нее был довольно глупый, словно она не смогла удержаться от типично собачьей привычки – обнюхать зад ближнего своего. В углу комнаты, прячась за торшером, стоял мужчина в твидовом пиджаке. Из его пробитого черепа брызгало. Сам мужчина непрерывно бормотал. А потом они исчезли.
– Джейлин, ты видела это? – шепотом спросил Энди.
– Это совсем не возбуждает, милый.
– Да, я тоже не люблю, когда обнюхивают зад без моего ведома.
Джейлин нахмурилась, мало что понимая. Как подозревал Энди, это было связано с уровнем ее восприятия. Зато у него восприятие работало будь здоров.
Продолжая бегать по комнатам модульного дома, Энди искал ручку, чтобы записать слова, прозвучавшие в его голове.
На атомной подводной лодке «Каламов» тоже кое-что случилось. Из всех динамиков разом зазвучал собачий лай. Какая-то псина лаяла, сводя с ума экипаж. Местоположение подводной лодки могло раскрыться в любой момент. А ведь ядерное оружие не то же самое, что и счастье: оно любит тишину лишь до определенного момента.
Все, кто только мог, бросились на поиски шутника. Как никак, гавкающая атомная субмарина вызывала не только смех, но и порождала позывы нажать всевозможные красные кнопки в каких-нибудь кабинетах. Наряду с поисками активировали протоколы противодействия хакерским атакам – как отложенным, так и прямым. Впрочем, для глубины «Каламова» прямая хакерская атака была невозможна.
Гидроакустик Щербаков Ярослав переполошился не меньше остальных. Он подошел довольно близко к тому, чтобы обмочиться, но это не помешало ему передать капитану, что лай нужно записать. В голове гидроакустика вертелась странная мысль, но он не решился ее озвучить.
Когда лай стих, а запись прослушали, выяснилось, что, кроме рева раздраженного мичмана, ничего зафиксировать не удалось. Собачьего лая, попросту говоря, не существовало. А если он и звучал где-то, то это место находилось исключительно в головах экипажа. Капитан Дьяков Егор сейчас же приказал засекретить это событие, как и новый курс «Каламова».
От всей этой секретности уже было не продохнуть.
2.
Из забытья Радия вырвал мужской голос. Неизвестный нес полную бессмыслицу. Уши Радия словно не участвовали в приеме этой околесицы: размеренный голос звучал прямо у него в голове. Звучал там и еще один голосок – донельзя мерзкий, прилипающий к мыслям.
«Хватит уже притворяться мертвым, опоссум Имшенецкий! – увещевала Черная Линза. – Если ты сейчас же не вскочишь, эта сука облает тебя! Куснет за самое дорогое! А собакам только дай повод вцепиться в твои бубенцы!»
Да, собака. Точно.
Бормотавший мужик заявился с собакой.
Золотистый ретривер пронесся по разуму сияющей кометой. Обнюхал и пометил при этом каждый уголок, странным образом очистив их от тьмы океанического колосса. Радий и сам не знал, почему так подумал, но был уверен, что привидевшаяся собака
Он открыл глаза, и его вытошнило чем-то желтым и студенистым. Лицо покрывали струпья схватившейся крови, но он не замечал неудобств перетянутой кожи. Валявшийся кемпинговый фонарь слепил. На макушку что-то мягко давило. Радий попытался осмотреться, упрямо игнорируя вес палатки на шее и спине. Таша по-прежнему обнимала отвратительную статуэтку.
– Вот так, дорогая. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Ты мне веришь?
Но Радий и сам не верил в то, что говорил. Он зарылся лицом в ладонях, счищая кровь. Отдиралась она с неохотой, дергая его за реснички и застревая в намечавшейся щетине.
«Тот плавучий здоровяк поджарил тебе мозги, милый, – прошелестела Черная Линза. – Но ты можешь называть его
Найдя устойчивое положение на коленях, Радий приподнял палатку на вытянутых руках. Отыскал взглядом одну из опорных металлических дуг (она выскочила из ткани, прорвав ее) и поставил ее так, чтобы не ощущать себя закуской на подложке, перетянутой пленкой. Пока возился, запнулся о бесчувственного Джека. Американец выглядел так, словно его лицо пропустили через мясорубку. Рядышком лежала Сабина. Покрытая кровью, но живая, с жуткими порезами на плечах.
Убедившись, что никому ничего не грозит, кроме неизвестности, Радий выбрался наружу.
В лагере царила разруха. Ментальный удар колосса застиг всех врасплох. Калеча себя или просто падая, многие посшибали прожекторы. Так что сейчас лагерь наполовину утопал в абсолютной тьме. Остальное доделали амфибии. И они попировали на славу, оставив после себя всё еще кровоточащие объедки.
Радий сложил ладони рупором и прокричал:
– Шестьдесят градусов, четыре минуты, ноль секунд северной широты! Двадцать семь градусов, ноль минут, ноль секунд восточной долготы! – Он осекся и вымученно оглядел себя.
Эти слова явно принадлежали тому мужику с собакой. Радию следовало бы записать их, но координаты настолько вгрызлись ему в разум, что напоминали табличку в сортире, увещевавшую как можно чаще мыть руки после сами-знаете-чего.
Не желая снова ошибиться, Радий попробовал крикнуть что-нибудь попроще:
– Эй! Э-эй! Э-Э-ЭЙ!