Проходя над Черноморским побережьем, Бэйдоу нес яростные отблески солнца, растекавшиеся по его корпусу. Не так давно он подхватил странный сигнал, состоявший из мужского голоса и необычных данных энцефалографа. Точек приема становилось всё меньше, но это не помешало распространению сигнала.
Физиология человека и всё, что с ней происходило, представляли загадку, для решения которой Бэйдоу не имел подходящих инструментов. Иначе бы он разжился информацией о кратковременном жаре и приступах мигрени у тех, кто
На северо-западной оконечности острова замертво упала Клеопатра. Эта корова принадлежала Елизавете, младшей сестре Паромника. Корова была старой, но убил ее вовсе не сигнал. Она стояла в полумраке коровника, обрабатывая челюстями старую жвачку, и завороженно таращилась на воду, ползшую куда-то на небеса. Возможно, Клеопатра сумела бы постичь смысл коровьей жизни, но ее прозрение оборвал вопль Паромника.
Островной курьер как раз зашел проведать сестру. Он всё еще пытался понять, что же такого случилось у ворот имения Опарина, а заодно разыскивал в себе истоки нелюбви к собакам. Внезапно возникший золотистый ретривер напугал его, и Паромник завизжал, размахивая руками. Визг, подобно крылу смерти, сообщил страх дальше. Клеопатра замертво рухнула.
Это событие, как и многие другие, осталось далеко позади.
Сейчас Бэйдоу летел строго на юго-запад, фиксируя небывалую тишину на границе Швейцарии и Франции. На прошлом орбитальном витке французские беженцы при поддержке армии пытались проникнуть в соседнюю страну. Ныне всё изменилось.
Сержант Боренже, секунду назад паливший с выпученными глазами во все стороны во славу Французской республики, вдруг обнаружил, что говорит на русском. Во рту вояки ощущался отчетливый привкус собачьей шерсти. Его сослуживцы, как и их противники, замерли с видом идиотов, получивших послание свыше на инопланетном языке.
Бэйдоу подмечал и другие стычки на границах. Впервые ценнейшим считалась высота относительно уровня моря, а не похороненные в земле ресурсы.
В коммуне Холь, что в губернии Бускеруд, юный Аксель упал в яму. Ему было всего девять. А в этом возрасте только очень серьезные молодые люди верят в троллей. Аксель верил. Он даже отправился на их поиски в лес. Хотел заключить сделку. Обменять свинью-копилку на воду. Точнее, на успокоение
Поиски привели его в яму. Там-то он и сломал лодыжку и разбил копилку. В основном копилка и была виновата в случившемся: слишком уж тяжелой и неудобной она была, чтобы заглядывать с ней во всякие там ямы. Мальчик оплакивал свою поврежденную ногу и разлетевшиеся деньги, принесенные в дар троллям.
Если бы слезами оплачивали спасение, Аксель непременно заработал бы на приличную лестницу. Вскоре яму стало затапливать, и Аксель понял, что обречен. Однако вода, невесть каким образом пробившаяся из-под земли, вынесла его наружу.
Кое-как поклонившись самому темному участку леса, Аксель поблагодарил троллей и сообщил им, что плата – на дне ямы. Домой он попал лишь к вечеру – уставший, измученный болью, но счастливый.
Гаспар Кьеза и его жена Лукреция, которую он затащил на вершину Канченджанги, подумали, что сходят с ума. Точнее, первым в своем рассудке усомнился Гаспар. Он не отрывался от бинокля, изучая волны Индийского океана, что шумной армией из пены и ряби понемногу затапливали ущелья. Впрочем, это вполне могли быть и волны Андаманского моря. Нотариус гадал, на каком уровне вода остановится и остановится ли вообще.
А потом Гаспар увидел в окулярах бинокля мужчину и золотистого ретривера. Те бежали по волнам с немыслимой скоростью. Вернее, мужчина волочился за собакой, словно безвольная кукла, едва умевшая переставлять ноги.
К огромному облегчению Гаспара, Лукреция тоже увидела их. Когда она, донельзя изумленная, отняла бинокль от лица, мужчина и собака уже были рядом. Золотистый ретривер что-то вынюхивал, а мужчина всё проверял свой окровавленный череп. Потом они пропали.
Повернув голову, Гаспар обнаружил, что их друзья тоже замерли с вытянутыми лицами. Никто и помыслить не мог, что горный воздух так богат на галлюцинации.
Энди Джеймс Коттон в возбуждении носился по модульному дому. Потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть спать с этим оглушающим ревом, но Энди отнесся к нему как шуму Лос-Анджелеса, выкрученному на максимум. Джейлин, прижимая к груди простынь, смотрела в немом испуге. Да, она тоже уловила нечто странное, но это, по ее мнению, не должно было разъединять их в самый ответственный момент.
Энди надел трусы. Он никогда не работал голым. А поработать придется, это факт. Когда он вжимался в Джейлин со всей страстью, на какую только было способно его молодое тело, то ощутил неладное. Но «неладное» – слишком мягко сказано. Энди ощутил, как его ягодицы натурально