В дальнем углу ползал один из слизней. Его свечение выхватывало из мрака хитиновые пластины и соседствовавшие с ними мягкие продолговатые формы и слизь. Много слизи. Лучи фонариков с приближением обрели плотность и вцепились в эти формы, точно псы, пытавшиеся обуздать чересчур огромную добычу.
Контуры складывались в невообразимое существо. Казалось, там покоился город из плоти, возведенный разумом, тяготевшим к отвратительным сочетаниям всевозможных скользких фигур и размеров.
– Голубой метеорит! – выдохнула Таша. Сердце ее застучало так громко, что Радий услышал его.
– Так, Кошин! Вы все! – просипел он. Ощутил, как рот переполнила тягучая слюна. – Медленно, очень медленно возвращайтесь!
– Тут, наверное, нужно быть дебилом, чтобы спорить, – пробормотал моряк.
В динамиках зазвучал тонкий свистящий звук. Он собрался в равнодушные, но мерзкие слова, от которых у Радия заледенела кровь.
– Хсса! Хсса! Мош-ат! Хсса!
Группа Кошина пришла в замешательство.
– Что это? – прошептала Одякова. Картинка ее видео вдруг завертелась, словно девушка села на карусель. – Это сверху? Но сверху только темнота! Оно там? Оно там?!
Схожий недуг поразил видео второго монитора. Застучал туристический котелок.
– Кажется, это доносится из глубин зала, – вымученно сказал Мун Чхольхван.
– Немедленно уходите оттуда! – рявкнул Радий. – Живее!
Из горла моряка вырвался свист. Острогин порывался что-то сказать, но вместо этого лишь хрипел, будто ему не хватало воздуха.
«Это от ужаса», – внезапно понял Радий.
А потом случилось сразу несколько вещей.
Мун Чхольхван рванул в обратном направлении. Но там, заслоняя выход в коридор, уже растекался светящийся слизень. Существо напоминало угрюмую безглазую соплю. Одякова заскулила и быстро перешла на бессвязный визг. Кошин запустил руки в ее волосы и отшвырнул со своего пути. Девушка отлетела, будто ее сшиб грузовик.
Последовали выстрелы.
И крики.
И шипение неизвестных существ.
Всё кончилось так же быстро, как и началось.
Видеокамера Муна транслировала расколотую линзу всё еще работающего фонарика и несколько песчинок на полу. Мониторы Арчи и Одяковой показывали тьму. От моряка, сменившего курево на жвачку, вообще не поступало сигнала.
Кто-то влажно кашлял. Разум Радия упорно отказывался признать, что так давятся кровью – текущей не куда положено, а прямиком в легкие. Отшвырнув стул, он вцепился в опешившего американца.
– Где твой чертов пистолет, Джек? – взревел Радий.
Мало что понимая, он бросился в коридоры подводного города.
3.
Юлиан спал и видел сны. В последнее время он всё чаще проваливался в подобие гипнотического транса, только никто не брал за это деньги и не внушал отвращения к курению. Он мог задремать за едой, глупо таращась на бульон из-под полуопущенных век. Спал днем, вкушал сновидения ночью и вообще наслаждался ими в любой свободный момент.
Кто-то снаружи палатки взволнованно кричал, но Юлиан не мог проснуться.
Он брел в вечном мраке. Его босые ступни вминались в ил, выдавливая его между пальцами ног. Обнаженное тело овевали прохладные струи. На груди Юлиана покоилось темно-зеленое яйцо с ликом Йиг-Хоттурага. Он прижимал его обеими руками, нянчил, точно младенца. Бесконечную тьму преодолевали и другие пилигримы, пустившиеся в путь среди мягких холмов и по рыхлым извилистым равнинам.
Они следовали определенным маршрутом, огибая спуски в бездну и высоты, на которые невозможно забраться. От пилигримов требовалось только одно – идти. Шагать там, где не ступала нога человека; там, где колоссальный вес воды схлопывал плоть, превращая ее в жидкий красный газ.
Однако океан был милостив. Он принимал вереницы путников, бредущих сквозь вечную ночь, и благословлял их. Статуэтки изменяли свойства воды. Теперь ее плотность была как у бензина, а насыщение кислородом зашкаливало.
Дышали пилигримы новым для себя способом – с помощью жаберных щелей. Глаза не закрывались, подернувшись полупрозрачной пленкой, как у рыб.
Пилигримы дышали.
Пилигримы шли.
Пилигримы направлялись в Кан-Хуг, усыпальницу Йиг-Хоттурага.
Неожиданно Юлиан ощутил тревогу. Мерные звуки океана, далекие стоны китов – всё это утратило колыбельную составляющую. Как и в предыдущих снах, в Юлиане взыграло человеческое начало, отрицавшее любые изменения.
Ноги несли его вперед, сквозь морской снег, но руки… его проклятые руки тянулись к лицу. Статуэтка куда-то задевалась. Пальцы коснулись лица. Исследовали щеки и лоб. Отыскали между надбровными дугами и скулами короткие толстые трубки. Они росли прямо из черепа. На их концах покачивались огромные глазные яблоки, собиравшие крохи света.
Юлиан завопил, захлебываясь водой, и распахнул всё еще человеческие глаза. Он лежал в койке, содрогаясь и всхлипывая. Темный океан сменился обыкновенной каркасной палаткой-шатром. Таша куда-то ушла, а сам Юлиан уснул со статуэткой в объятиях. Бережно переложив ее на рюкзак, он опустил ноги на ботинки.