– Ах, Тит! А вы и не заметили женской беды! Ну, разумеется, вандалы и расхитители повредили ее, чтобы проникнуть в святая святых ароматов! Еще и лопнуло окошко! И входная дверь нашего прибежища тоже повреждена! И кто-то разбил мою нелюбимую вазу!
Тит что-то пробормотал, отводя взгляд, и покраснел.
– Что ж, это кое-что объясняет. – Андрей с улыбкой хлопнул в ладоши. – Предлагаю всем выйти на солнышко и уже там продолжить обсуждение. Впрочем, на мой взгляд, всё и так очевидно. Но солнце – это солнце, нужный витаминчик для души и тела.
Они вышли на приступку и какое-то время смотрели на поврежденную дверь оранжереи. Та выглядела как бедная родственница всех прочих дверей. То же самое можно было сказать и о парадной двери особняка.
– Андрей Николаевич, вы думаете, в этом замешан Донован?
– И Прима тоже. Они что-то не поделили.
– Нас?
– Верно, мой дорогой Тит. Полагаю, нас посетили дружки Донована. Но по какой-то причине мы целы.
– А Прима? Дорогой, что с Примой? – На лице Моны проступила ужасная бледность.
На мгновение Андрея охватила тревога. В груди неожиданно разлилось тепло, словно там лопнула какая-то особенно горячая артерия. Волны этого тепла ходили из стороны в сторону, точно маятник.
«Это хвост собаки, – вдруг сообразил Андрей. – Внутри меня радостно виляет хвостом умершая собака».
– Уверен, с ней всё хорошо. Вы и сами должны ощущать это. – Взгляд Андрея затуманился. – Значит, они были здесь – дружки Донована. Вот и причина нашего лунатизма. Жаль, я не помню, в кого стрелял. Дорогой Тит!
– Да, Андрей Николаевич?
– Сбегай-ка за моим револьвером и напомни, чтобы я больше никогда с ним не расставался.
Тит тотчас помчался к особняку. Едва не сделал заступ на лужайку, но вовремя спохватился, виновато оглянулся и оббежал ее.
– Ну а я, пожалуй, отправлюсь наводить порядок, – произнесла Мона. – Даже не хочу думать о том, что мой муж стрелял и не помнит этого! Ах, Андрей, дорогой, я так расстроена!
Взяв руки жены, Андрей поцеловал их. На лице Моны взошла слабая улыбка. И почти сразу там возникла собранность. Сжав кулачки, Мона вернулась в оранжерею. Андрей же направился к лаборатории. Его занимала крайне любопытная мысль.
А можно ли как-то установить
2.
С Примой всё было в порядке. Собственно, как и с Донованом. Оба мозга находились на местах, не изменяя своему состоянию. Вошедшему Андрею они представились героями вестерна. Оба замерли посреди площади пыльного городка. Оба не сводят глаз с противника. Руки – у револьверов на поясе. Дрожат в черном предвкушении.
– Только не стреляйте в пианиста, – заявил Андрей, ступая в прохладу лаборатории, – он оперирует как умеет.
Расхохотавшись, Андрей сменил пиджак на халат. У автожекторов всё веселье как рукой сняло. Донован и Прима нарастили не меньше килограмма дополнительной массы. Овитые пульсирующими венами, разбухшие, точно бумага в воде, они напоминали мозги суперзлодеев, вколовших себе стимулятор мозговой деятельности.
Первым делом Андрей проверил показания энцефалографов. Присвистнул. Между двумя и тремя часами минувшей ночи Прима и Донован выдали пиковые значения тета- и дельта-волн. Причем Донован пробудился на четырнадцать минут раньше. Полученное накануне легкое успокоительное явно не оказало должного действия.
– Жаль, у меня нет энцефалограммы Мессинга. Хотел бы я знать, что с вами происходит, мои дорогие телепаты и экстрасенсы, – сказал Андрей. – Это либо какая-то неприятная дисфункция, либо вы научились входить в состояние глубокого транса. Что ж, давайте начнем с простого.
Он уселся на излюбленное средство передвижения по лаборатории, стул с колесиками, и прижал к животу журнал записей. Лягнул ногами пол и остановил стул как раз между автожекторами. Покосился на желтую краску на полу. Поднял руку. Немного покатался, определяя по вздыбившимся волоскам линию ментального соприкосновения. Наклонился к журналу на коленях, заполняя чистую страницу убористым почерком.
«