Андрей не знал, видит ли Приму кто-нибудь еще, кроме него. Да это, в общем-то, и не играло особой роли. Главное, она рядом, как и полагается хорошей собаке. Виляние хвоста, которое Андрей ощущал у себя где-то за ребрами, изменилось. Теперь этот маячок забирал влево. Схожим образом Прима вела себя, когда была обеспокоена. К примеру, если им на прогулке встречался подозрительный незнакомец.
Хвост влево – лучший маркер тревоги.
– Успокойтесь! – Кричать, сложив рупором только одну кисть, было неудобно, но вытащить руку из кармана с револьвером представлялось Андрею еще и глупым. – Я сейчас всё вам покажу! Точнее, только одному из вас!
Линчеватели мгновенно успокоились, но злоба в их глазах никуда не делась.
– И что же ты покажешь, мерзкий воришка? – осведомился Паромник с кислой ухмылкой.
– Сперва вы все отойдете на пятьдесят метров. Не меньше! Останется только один. Он заглянет в мою лабораторию и лично убедится, что ни мозга Филатика, ни собаки там нет.
Золотистый ретривер на пригорке залаял. Собаке явно не понравилось сказанное. Виляние хвоста пропало, точно вспышка погасшей лампочки.
«Ну же, Прима, малышка, неужели только мы? – мысленно воззвал Андрей. – Ты можешь взять на борт хоть еще одного?»
Вперед выступил Щепин-Ростовский. Глаза худощавого почтальона горели лихорадочным огнем. Форменная фуражка потемнела от пота.
– Я пойду. Хочу посмотреть, что за собака там порылась.
Андрей предпочел бы другого кандидата. Того же Паромника. Как-никак их отношения были надежнее, потому что строились на сомнительных заказах, связанных со свиной кровью и сбором мертвых зверюшек. Возможно, он бы понял ситуацию. Возможно.
Паромник бросил на пританцовывавшего почтальона быстрый взгляд. Снова посмотрел на биохимика.
– Ты ведь понимаешь, Опарин, что излишнее ожидание порой слишком дорого обходится?
– Понимаю, Федь. А теперь отойдите от ворот, чтобы мы приняли почту.
Первым ушел Паромник. За ним потянулись остальные. Многие расселись по машинам, демонстрируя если не усталость, то ленивую готовность к штурму. Водитель голубого грузовичка и поврежденного седана нашли друг друга и теперь яростно переругивались.
Андрею было плевать на это. Убедившись, что все убрались подальше, он отпер ворота. Однако они не распахнулись. Недоумевая, Андрей толкнул воротину, но она мелко задрожала, оставшись на месте. Единственную сухопутную артерию, ведущую в имение, пережимала невидимая рука.
Щепин-Ростовский недобро прищурился:
– Какая-то уловка. Так и думал.
Золотистый ретривер на пригорке захлебывался лаем. Андрей внимательно посмотрел в ту сторону. Приме не нравился план. Более того, она препятствовала его осуществлению. Или ворота просто-напросто заклинило? У Андрея не было ответов.
– Тит, будь добр, помоги мне распахнуть эту чертову калитку, – попросил он. Посмотрел на жену: – Мона, дорогая, сразу же запри ворота, как только досточтимый почтальон пересечет линию нашего гостеприимства. А мы пока проследим, чтобы он нам брошюрок не подкинул.
– Хорошо, дорогой.
– Еще чего! – возмутился Щепин-Ростовский.
Створки ворот сами собой распахнулись. Это случилось, как только Андрей и Тит прислонились к ним, приготовившись толкать. Будто восвояси убралась невидимая рука, зажавшая в могучем кулаке прутья смыкавшихся противоположных частей.
Щепин-Ростовский скользнул внутрь. Не дожидаясь приглашения, решительно и горделиво зашагал в сторону построек. Где-то на пятнадцатом шаге сбавил обороты. Теперь он удивленно озирался, хотя отблески праведного гнева так и не покинули его глаз.
– Пойдем, Опарин, – пробормотал Щепин-Ростовский, вытирая лицо фуражкой. – Поглядим, что там да как. И это… извини, если напугали.
– Ничего, Никита Тимофеевич. Это ничего.
Андрей ощущал нечто странное. Внутри поднималась тошнота – черная и зловонная. Океаническая. Он оглянулся на пригорок и увидел, что золотистый ретривер исчез. Страх кольнул сердце.
Оскверненный разум почтальона представлял серьезную угрозу.
Для всех.
7.
Они вошли и попытались привнести в это столько цивилизованности, сколько вообще было возможно.
– Не желаете ли чаю, Никита Тимофеевич? – поинтересовалась Мона ледяным тоном, едва они переступили порог лаборатории.
– Чтобы меня опоили, ага? – Глазки Щепина-Ростовского настороженно рыскали по углам. – Я здесь не как гость и даже не как представитель славной и безупречной почтовой службы. Я здесь как проверяющий доброй воли. Зарубите это себе на носу.
Андрей заходил последним, поэтому позволил себе скривиться. А заодно он убедился, что замок входной двери исправно работает. Щепин-Ростовский за своей болтовней не услышал щелчков, говоривших о том, что толстые стальные язычки вошли куда нужно.
– Так чем же тебя порадовать, славный почтальон? – Андрей легким движением подтолкнул гостя вперед.
Щепин-Ростовский стремительно обернулся, точно ястреб, приметивший кролика. Поежился, привыкая к прохладе лаборатории.
– А расскажи-ка мне, Опарин, о том, как умер Филатик. А заодно покажи свою псину. Почему она не лает?
– Да, не лает. Но и в дом не пускает.
– Что? О чём ты?