Андрей пожал плечами. Рука с револьвером в кармане стала скользкой.
– Ты не найдешь здесь и частички Филатика. Они все закончились.
– Ага! – Щепин-Ростовский наставил на биохимика палец. Попятился, быстро оглядываясь по сторонам. – Значит, признаешь, что своровал важный орган! Признаешь!
Пока почтальон бешено вращал глазами, Тит вооружился микроскопом. Это был старый и довольно тяжелый микроскоп, использовавшийся в основном как пресс-папье, когда возникала потребность проветрить лабораторию. Мона с отрешенностью на лице обходила лабораторные столы справа. Оба – ни дать, ни взять собаки, приметившие лису в кепке почтальона.
«Прима ведет нас. – Андрей проглотил комок в горле. – Прима передала нам свои инстинкты. Гав-гав».
В разуме биохимика вспыхнул яркий и безжалостный образ. Как они втроем душат почтальона. Но не руками, а невероятно длинными собачьими пастями. Шея Щепина-Ростовского при этом не уступала шее жирафа.
Андрей расхохотался. Рука-пасть, засевшая в кармане, дернулась, но осталась на месте.
– Скажи-ка, Никита Тимофеевич, вот что. Ты хоть знаешь, куда идти?
– Ну, разумеется! – рявкнул почтальон. В глазах промелькнуло удивление, будто он сам не ожидал этих слов. – С дороги. Я сам изыщу улики.
Снаружи залаяли собаки. Достаточное количество, чтобы сложилось впечатление, будто имение штурмует дикая свора. Лай напугал Щепина-Ростовского. Помрачнев, почтальон зашагал в глубь лаборатории. Его взгляд не отрывался от медицинских ширм.
После попытки
Тит сделал шаг и обрушил микроскоп на «проверяющего доброй воли». Щепин-Ростовский, хоть и имел вид тщедушного доходяги, стремительно развернулся, перехватывая лабораторный снаряд. Потом он сгруппировался и пнул Тита ногой в промежность. Когда ассистент со всхлипыванием согнулся пополам, Щепин-Ростовский хищно посмотрел по сторонам.
Лиса-почтальон с микроскопом готовилась дать сдачи.
Из-за столов добросердечной, но решительной фурией вылетела Мона. Она владела скальпелем не хуже Андрея и Тита и впервые применяла инструмент подобным образом. Лезвие полоснуло почтальона за левым ухом и пошло ниже, рассекая шею. Щепин-Ростовский завизжал и запрыгал, словно на него плеснули кислотой.
Окна и лабораторная утварь – всё это задрожало в едином порыве, как при землетрясении. Словно кричал не только почтальон, но и то, что находилось внутри него и снаружи.
Волосы на загривке Андрея встали дыбом. Он выхватил револьвер и теперь судорожно целился. Щепин-Ростовский натужно метнул микроскоп. Из легких Андрея вылетел почти весь воздух, когда микроскоп впечатался ему в живот, вымерив там определенную глубину.
Охнув, Андрей сел на задницу. Револьвер – и без того мокрый от пота – выскользнул из руки. Вращаясь, оружие улетело под шкаф, будто сумасшедшая шайба.
– Оставь нас в покое, тварь безбожная! – торжественно прокричала Мона.
Она со странным академическим упоением колола перед собой воздух. И Андрей некстати подумал, что вполне может обратить гнев Моны и на себя, если порядком ее разозлит.
Щепин-Ростовский прищурился и рванул в брешь между ударами. Костистый кулак скользнул по подбородку Моны, оставив там мгновенно возникшую припухлость. Мона в изумлении распахнула рот и наскочила спиной на лабораторный стол. Там всё затанцевало, а потом с края соскользнула склянка. Брызнули крошечные осколки.
Губы почтальона разошлись, показывая желтоватые зубы с налипшим клочком шпината. Скалясь как ненормальный, Щепин-Ростовский подскочил к ширмам. Отшвырнул их с таким видом, будто за ними тайком совокуплялась его жена. Автожекторы Донована и Примы привели почтальона в неописуемый восторг.
– Псы! Псы! – проорал он. – Да здесь целая прорва гребаных псов! Звоните президенту! Я нашел их!
Выкаченные глаза Щепина-Ростовского оббежали лабораторию. Сердце Андрея ушло в пятки, когда он понял, что почтальон ищет, чем бы разбить колбу Примы.
Взгляд Щепина-Ростовского замер на свинцовом усиливающем экране. Сам экран представлял собой тяжелую пластину, оставшуюся от сломанного рентгеновского аппарата. Андрей иногда использовал ее в качестве подноса для горячего кофе. Разумеется, когда этого не видела Мона.
Щепин-Ростовский подхватил пластину. Его лицо, казавшееся размазанным и непостоянным от чудовищного вала каких-то эмоций, обратилось к автожектору.
– Посмотри на себя, Донован! Посмотри, будь ты трижды проклят! – выпалил Андрей на одном выдохе.
Это было первое, что пришло ему в голову. Какая бы нить ни связывала мозг амфибии и разум бедного почтальона, по ней прошло нечто вроде запроса о самоидентификации. Щепин-Ростовский с удивлением уставился на соседний автожектор. Всмотрелся в мешанину бледно-розовых бугров, омытых кровяной сывороткой. Прочитал глупое и непонятное слово «ДОНОВАН».