Приехать к Ине в больницу еще раз до того, как девочку выпишут, Лада не смогла. Не смогла не физически, но морально, внутри себя. Написала сестре смс, что домашние дела навалились комом, и, закрыв глаза, тяжело выдохнула. Объяснить это было невозможно, простить себя – тоже непросто, но сделать девушка с собой ничего отчаянно не могла. Наверное, как-нибудь потом, попозже, все вернется на круги своя… Лада не очень-то в это верила, да и вообще старалась не думать – слишком уж страшными остались в ее памяти те минуты откровения в палате сестры, когда она поняла, что ровным счетом ничего не может сделать – никогда не сможет и это правильно, единственно возможно. Нырнув в работу и быт, она холила внутри себя иные мысли, куда более светлые, но не находящие пока что выхода – мысли о том, как сделать мир лучше и светлее в условиях, когда это невозможно. Только с каждым разом это ей тоже давалось все сложнее и сложнее: что бы она ни думала, какие бы варианты ни пыталась осуществить внутри своей головы, все они оказывались пустыми и невыполнимыми, слишком хорошими или слишком плохими, но неизменно провальными, касались ли они клиентов на работе, семьи или новоиспеченного мужа. А время шло, и Лада закрывалась внутри себя все сильнее – да и возможности что-то сделать у нее особенно не было, а может, не было сил. С Ией она пока не связывалась, объясняя это для себя отсутствием новостей и хоть сколько-то значимых событий, а быть пустословной после предыдущей встречи ей не хотелось.
Это все осень, говорила она себе, осень, проклятая, темная и холодная… Осень была, кажется, вообще идеальной причиной - а вместе с тем и отговоркой - для всех негативных настроений и моментов жизни теперь. Устала - осень, соскучилась - осень, не выспалась - осень, опять не получилось встретиться - тоже почему-то осень… Да, это время года и прежде имело над ней некоторую власть, будто высасывая силы, но сейчас девушка ощущала это давление еще сильнее, наверное, как никогда прежде. А ведь октябрь только начинался.
А начинался он, к слову сказать, с очередной неожиданной ВПЖ – сразу по возвращении с субботней молитвы (на которой ей так и не удалось перекинуться и парой слов с Ией, как и всегда теперь стоящей около четвертой колонны). Путь от молельного дома до квартиры занял несколько больше времени, чем обычно: сперва дорожная пробка, после они с Карлом заходили в супермаркет в честь начисленной обоим накануне зарплаты… А потом, подойдя с тяжелыми пакетами к двери, обнаружили там троих неизменных мужчин в форме с крупной собакой. Лада впервые задумалась о том, как сохраняют спокойствие они, вот так, например, прождав лишний час под дверью тех, кто должен был в ту же секунду после звонка впустить их внутрь хозяйничать в своем доме… Подумала – и едва не улыбнулась к собственному удивлению. Неужто то, что она почувствовала сейчас, называется жалостью? Жалостью – к комендантам ВПЖ? Было что-то удивительное в этом открытии, а главное – удивительно скрасившее невидимой улыбкой настроение во время не только самой проверки, но и грандиозной уборки после нее.
Меж тем домашние дела, о которых девушка написала сестре, после нескольких вечеров, проведенных в больнице или на работе, и правда немного, да накопились. Стирка (на покупку стиральной машины денег пока что не было, так что процесс этот отнимал времени куда больше, чем в отчем доме, особенно когда Карл приходил со своего завода перепачканный как печник), глажка, приготовление еды, уборка… Здесь, на углу 18ой и 5й улиц, они жили теперь на втором этаже против родительского девятнадцатого, и вся, абсолютно вся пыль одиннадцатого квартала, кажется, каким-то невообразимым магическим образом собиралась именно в их квартире. Какой-то песок с улицы, крошка сухих листьев и вечная пыль второго яруса – все они словно разом решили набиться именно в их окна, и никакая влажная уборка, проводи ее хоть дважды в день, не помогала избавиться от серого налета на подоконниках и рамах, не говоря уже о самой стеклостене.
Муж обычно возвращался домой между девятью и десятью часами вечера, ужинал, смотрел телевизор и иногда рассказывал какие-нибудь истории о том, что происходило сегодня на работе, никогда, однако, не задавая подобного встречного вопроса Ладе. Ладу это не беспокоило, да и что интересного найдет для себя взрослый мужчина в ежедневных рассказах о выпечке булок? Несмотря на некоторую жалость, которую вызывал в ней порой Карл своим распорядком жизни, вмешиваться ей отчего-то совсем не хотелось – они оставались друг другу абсолютно чужими людьми, и, кажется, такое положение дел устраивало не только её.
