И сама проблема не в том, что неправые средства искажают праведную цель – это все терминология тех, кто не сидел в погребах и карцерах, кого не волокли конвойные, полуживого, в мертвецкую, словом, тех, кто не был в шкуре современного заложника, кому не намыливали лицо и кого не опускали в бочку с водой, держа за ноги, а ты в это время умолял пощадить тебя. Словом, это терминология тех, кого миновала участь массового заложника XX в., века пресловутой гуманности и научно-технического прогресса, века селекции и улучшения человеческой породы путем искусственного отбора.
Короче говоря, проблема в том, что средства, пробивающие асфальт и выводящие к свету, искажают самого заложника, калечат его тело и растлевают душу.
Если заложник пробился к свету, то можно уверенно сказать, что он совсем не тот, кем был, когда обрел решимость жить и выжить вопреки всему. Именно этого не понимают и, не понимая, ужасаются нормальные люди, вольные люди. На правду заложничества, как и на солнце, нельзя смотреть открытыми глазами.
Заложник всегда находится под знамениями такой угрозы и таких лишений, что его невинность и непоправимость вершимого над ним зла по-новому ставят извечные моральные проблемы:
– предательства, измены и продажности,
– подлости и низости деяний,
– способности доставлять удовольствие себе за счет лишений, на которые обрекаются товарищи по несчастью.
Все это висит проклятьем и заклятьем над каждым, кто пробился сквозь асфальт, над каждым, кто выбился из заложников сволочного, темного погреба к свету. Однако нормальная жизнь для заложников – сквозь асфальт – не получается, и для травы – сквозь асфальт – не получается тоже.
Для «стелющейся яблони» проблемы нет; она изувечена на всю оставшуюся жизнь. Для нее лишь один путь: найти радость в том, что она «стелющаяся». Опять-таки, это проблема абсурдности бытия, а не человеческой совести.
Заложничество оказалось самым эффективным оружием тоталитаризма. Я думаю, что Сталин (а вместо него, сложись их судьбы по-другому, это же самое сделал бы Троцкий, возродивший в Красной Армии древний обычай децимальных расстрелов ради повышения «устойчивости» войск перед возникшей смертельной опасностью) пришел к идее массовых репрессий и Большого террора, вспоминая о том, насколько эффективным оказалось потопление барж с семьями белых офицеров на Волге, на Каме и других великих водных путях во время Гражданской войны. Личному террору меньшевиков и эсеров Сталин противопоставил действенный массовый террор против членов семей белогвардейцев. Но Сталин не был первым эксплуататором этой эффективной идеи. Ему предшествовал Я. М. Свердлов, приказавший обрушить террор на казачьи станицы и вырезавший целые семьи и хутора тех казаков, которые бились с чумой большевистского фанатизма. Не отставал от товарища Свердлова и товарищ Троцкий.
Изощренные методы превращения людей в послушный скот, подчиняющийся
– удару,
– окрику,
– команде, в конце концов подтверждают, что бороться за свои убеждения
в условиях смертельной опасности – это ремесло солдата. Ремесло заложника – умело заменять одни убеждения другими – теми, которые помогают пробиться сквозь асфальт, помогают выйти к свету.
В отличие от нормальных людей, которым «если Бога нет, то все дозволено», лагернику-заложнику дозволено все именно потому, что Бог есть, Бог не умер. В этом суть сопротивления заложника своим несчастьям. Вседозволенности и произволу тоталитаризма заложник противопоставляет вседозволенность сопротивления, полную вседозволенность, включая покорность, коварство, обман и подлость. Ведь сама по себе покорность, которой администрация лагеря требует от заключенного, – это такая подлость, которую вольные люди и представить себе реально не в состоянии.
Покорность не может быть благородной или возвышенной, но она может быть эффективной, если помогает пробиться сквозь асфальт.
Заложник вжился в такие холода сердца, которых вольному человеку не вынести. «…А мы такие зимы знаем, вжились в такие холода, что даже не было печали, а только гордость и беда…», – писал И. Эренбург. Гордость – это от воли. В лагере перед начальством и другими зеками ничем не погордишься, кроме подлючести. А печаль неизбывная и беда непоправимая – не что иное, как прозрение самой сути заложничества.
Мысль трудно доходит до грани, где рвутся все стереотипы, шаблоны и штампы мышления. Оттого и тоска, что все рвется. Все обессмысливается. Есть мера страданий, настолько далекая от обычной жизни, что понять ее может только «стелющаяся яблоня». При этой мере мучений любая мораль спасает, как опиум: она не лечит, она снимает боль. Я по-настоящему могу служить людям, только полностью осуществившись в своем призвании. Мое призвание – моя последняя радость. Я могу доставить радость себе, только давая радость другим.
