Такими, какие мы есть на самом деле, мы никому на воле не нужны. Однако мы сами не можем считать себя лишними, пока живы, а когда сдохнем, лишними и ненужными окажутся все остальные.
Секрет ремесла заложника прост: надо нести свои тяготы самому, не вешая их никому другому на шею и не перекладывая их на чужие плечи. Весь фокус в специфическом характере этих тягот. Пользуясь нейтральной лексикой, скажу, что это муки нечистой совести, и сама эта нечистота такова, что у всех вольных вызывает глубокое омерзение и неукротимо праведный гнев.
Но мы, заложники – и взрослые, и дети – выжили за счет этой нечистой совести. Может быть, есть исключения. Может быть, даже много исключений, но мне они неизвестны.
«Не воспринимать исключений» – это элемент мастерства в ремесле заложника. Я твердо знаю: если ты выжил в долгом заложничестве, да еще на воле сумел выйти в люди, значит ты, с точки зрения нормальных людей, подлец. Но именно с точки зрения нормальных людей. Потому что среди самих лагерников-заложников подлецом считается, наоборот, как раз тот, кто прервал свою стезю мучений: ведь всякий, кто самовольно покинул боевые порядки, усиливает врага.
Честь заложника – основа ремесла – не выходить из драки, несмотря ни на что. А «драка» состоит в том, чтобы выжить в условиях непоправимого зла, а выжить надо, чтобы жить. И если нормальный, вольный человек при этом, узнав толику правды, подлинной правды, корчится от омерзения и чистоплюйствует, то это его проблемы, проблемы нормального человека, которому хоть и очень тяжело жилось, но на воле, а мы свою задачу решили, мы пробились сквозь асфальт и бетон отнюдь не праведными и не чистыми средствами. Энергия жизни ушла на это пробивание. И сил, чтобы жить нормально, уже попросту нет. Но жить должно и поэтому можно.
Чистоплюям оставим их радость и гордость от своей чистоты. Им в жизни повезло, их не закатывали асфальтом, и за это я их ненавижу. Очень надеюсь, что они заплатят мне тем же. Тогда найдутся силы пройти по жизни. У И. Эренбурга есть стихотворение про Фому Неверного; там есть такие строчки:
(или «до свинца», не могу вспомнить). Но я хочу пройти по жизни именно так, хотя понимаю, что это вряд ли кому-нибудь удается на 100 %.
Я с детства наблюдал, как с помощью страха от детей (и вообще от людей) добиваются покорности. Страх изменяет внутренний мир человека. Мой внутренний мир, конечно, устанавливает для меня границы того, что «можно» и чего «нельзя», но это не границы, которые привычны для нормального, вольного человека. Заложник есть заложник, если ему надо, он выживет вопреки всему. Если вообще суждено выжить.
Боль, вызывающая страх, это не обычная боль от ушиба или занозы. Это сознательно организованная боль, боль, причиняемая именно с целью внушить страх, чтобы добиться послушания. Например, повторяюсь, намыливают лицо; когда пена его покроет, с силой раздирают веки, чтобы мыло начинало выедать глаза; вой, конечно, стоит невообразимый, буратинный, которому отстругивают нос. Надо помнить, что это проделывается над детьми двух-трех лет только ради одного: чтобы добиться послушания то ли самих детей, то ли их матерей, женщин-арестанток. Ведь когда матери приходили на свидание к детям, мальчики и девочки первым делом рассказывали, как их наказывали и за что их наказывали. Конечно, это была очень действенная «воспитательная» мера. Я очень хорошо помню, как дрессировали нас, человеческих детенышей.
Когда воссоздаешь конкретные ситуации, в которых реализуется «ужас», вольные люди, как правило, не верят ни в то, что такое возможно, ни в то, что это может произойти с ними самими. Просто не верят. С такой установкой на неверие, конечно, невозможно питать уважение к заложникам.
За лагерную жизнь я прошел через процедуру «намыливания» несколько раз, но в пять лет от роду я перестал ее уважать; тем не менее ужас, порожденный переживанием раннего детства, в тяжкие минуты посещает меня до сих пор; этот атавистический ужас не спутаешь ни с чем.
