В одной из работ Оруэлла мои любимые писатели, благодаря которым осознавал и постигал секреты ремесла заложника, – Илья Григорьевич Эренбург («Хулио Хуренито») и Алексей Николаевич Толстой («Русский характер») – названы литературными содержанками, у которых отнята главная ценность писателя – свобода самовыражения. Я должен четко возразить: здесь Оруэлл не прав.
Когда Оруэлл давал оценку И. Эренбургу и А. Толстому, они (в отличие от Оруэлла) уже поняли, что на их душу ляжет камень заботы о детях, рожденных в лагерях.
В тоталитарной системе никто из художников не может воспринимать свободу самовыражения как самостийную ценность. Этого не могут сделать ни те, на кого надели оковы, ни те, кто хотя бы условно остался на воле. Свобода самовыражения как самостийная ценность – это привилегия демократии.
У нас же условно свободные должны, пока на них не обрушилась мощная деградация, все время помнить, что где-то в Потьме, или в Заполярье, или на Колыме, под Воркутой или Норильском или в краю Кайском некий «мичуринец» усердно превращает здоровое дерево в «стелющуюся яблоню», да еще, не спрося никого, прививает на нее какую-нибудь «грушу».
Не дать яблоне забыть, что она была здоровой и может стать «нестелющейся», – с этой задачей справились не только А. Платонов, В. Шаламов, Б. Пастернак, но по силе выхода на массовую «душу народа», в первую очередь, именно И. Эренбург и А. Толстой. Я лично свидетельствую об этом со всей ответственностью.
«Лагерный» синдром выражается чувством, которое я не могу выразить более точно, чем словосочетанием «любовь к ненависти».
Если болеешь «лагерным» синдромом, то хорошо, естественно чувствуешь себя там, где тебя ненавидят. Ненависть окружающих – явная или скрытая – самая благоприятная среда для «лагерника». Такая ненависть дает силы держаться, несмотря ни на что. Я предупреждаю об этом, потому что подошел к порогу, перед которым надо остановиться или даже отойти назад.
Речь идет о средствах достижения целей. Какие средства позволительно применять заложнику?
Для «лагерного» ребенка, как и для травы, пробившейся сквозь асфальт, этой проблемы нет, ибо «там» совершенно другая парадигма бытия. Для меня лагерь в Потьме – родина, родное место. Но для людей, попавших в заложники с воли, существует много дурацких проблем, в том числе проблема соотношения целей и средств.
Я совершенно точно долго не воспринимал себя как искалеченную тварь: до встречи с протезной мастерской и первыми протезами. Не понимал я, что из меня сделали, совершенно в духе того времени, «нового человека», «стелющуюся яблоню».
Будучи народным депутатом СССР в 1989–1991 гг., я получал время от времени разгневанные письма от наших любезных граждан, осерчавших на то, что в моих выступлениях с трибуны Верховного Совета СССР звучало воспоминание и напоминание о судьбах лагерных детей и критика взаимоотношений между КПСС и КГБ после смерти Сталина, во времена сусловской амнистии преступлений сталинизма во имя завершения построения социализма в одной, отдельно взятой стране. В этих письмах непременно содержатся обзывания типа «кривоногая каракатица», «хромая собака», «жаль, что вас не утопили сразу в говне» и т. п. Должен сказать, что физическое увечье даже для «нового человека» необязательно, хотя и здесь мне по-настоящему повезло: в нашем лагере была эпидемия полиомиелита, детского паралича. В день своей смерти мама шепотом, на ухо, рассказала мне, что на нас экспериментировали лагерные врачи: сознательно заражали детей вирусом полиомиелита, с тем чтобы брать кровь и спинномозговую жидкость у тех, кто выживет, для производства противополиомиелитной вакцины. Когда я на заседании Верховного Совета СССР просил поддержать мое предложение о создании Депутатской комиссии по расследованию деятельности спецлабораторий НКВД в лагерях довоенного периода, депутаты не проявили никакого интереса к моему заявлению и даже отказались поставить вопрос на голосование. Что оставалось делать?! О, времена! О нравы! Но был выход: снова надеть привычную мне защитную броню заложника.
Во время эпидемии полиомиелита в нашем лагере заболело десять человек, как оказалось, все десять были мальчиками. Странная эпидемия, она не коснулась ни одной девочки, хотя в детском бараке в Потьме мы жили все вместе.
Из всех заболевших полиомиелитом нас выжило только двое: я и еще один мальчик. Но хромота осталась у меня на всю жизнь и помогала мне жить. Я пишу об этом не только без иронии, но даже без тени юмора.
Взрослые, попадая в заложники, часто мучаются из-за непоправимости случившегося зла и отсутствия праведных путей выхода из него. Заложничество – безвыходное зло. Но для меня оно естественно, как для рыбки-телескопа, родившейся в аквариуме.
Вытерпеть и вынести можно все, что ни придумают «селекционеры» и «мичуринцы», потому что если закончится терпение, проснется выносливость. Теперь, на 69-м году жизни, я понимаю, что все «родное» неразумно, а «правда жизни» такова, что делает нас – всех «заложников-лагерников» – лишними людьми в своей стране.
