К боковым дверям подкатили огромный кованый сундук. Крышка его открылась, издав какую-то хрустальную мелодию, и из сундука одна за другой стали появляться девочки-снежинки. Со стороны музыкального зала их принимала Анна Валентиновна, которая уже оправилась от смущения из-за неудачи с электрической гирляндой и бодро называла поименно девочек-снежинок.
Сундук был достаточно вместительный, но не настолько, чтобы в нем могли находиться 15 девочек-снежинок. Поэтому вся публика – и дети, и взрослые – кинулась к сундуку, чтобы разгадать секрет этого нехитрого фокуса, который для свежего человека выглядел, как настоящее чудо или волшебство.
Я тоже подошел посмотреть. Оказалось, все очень просто. Дверной проем, около которого стоял чудо-сундук, был затянут черной материей. За драпировкой слышались голоса девочек: у сундука просто сняли заднюю стенку и в образовавшуюся амбразуру (окно) влезали на четвереньках девчонки в одежде снежинок. Анна Валентиновна, принимая этих девочек, заодно следила, чтобы «посторонние» не заглядывали внутрь сундука. Когда все девочки были в зале, сундук закрыли (и заднюю стенку и крышку), а Лидия Оттовна заиграла музыку, под которую снежинки начали танцевать. Танцем снежинок праздник завершился. Родители забрали своих детей и на два праздничных дня все разъехались по домам.
Моя мама тоже сказала мне, что в семь часов вечера, когда закончится ее дежурство, мы тоже уедем домой, т. е. к Екатерине Ивановне, у которой мы продолжали снимать комнатенку. Я очень обрадовался, но не поверил маме. Ведь была зима, и зимой, по снегу, я не мог ходить с клюкой-костылем. Оказывается, мама подумала и об этом: она выпросила у завхоза старые детские санки, чтобы можно было довезти меня до улицы Труда, дом номер двадцать два. Мне очень понравился этот выход из неразрешимой, как мне казалось, ситуации. Я впервые сознательно подумал, что мама – моя самая надежная опора в жизни. И с ужасом представил себе, что будет со мной, если она вдруг заболеет. Но мама чем-то отвлекла меня, и я стал ждать вечера.
В семь часов вечера зимой, в Новый год, в Ижевске уже совсем темно. Зимней одежды у меня после Потьмы совсем не было, и мама укутала меня несколькими одеялами, посадила на санки, и мы, наконец, поехали. Мама везла меня, как мне казалось, очень легко. Но санки были очень неудобные, без спинки и без боковых ограждений, поэтому я все время боялся вывалиться из них.
Детсад № 20 стоял в низкой части города, в Широком переулке, который на самом деле был довольно узким. От Широкого переулка надо было по Пушкинской улице подняться на Михайлову гору, а потом спуститься с этой горы на улицу Труда. Весь подъем на Михайлову гору я высидел на санках, но когда стали спускаться, какой-то толчок в бок вывалил меня из санок в снег. Я ударился носом о мерзлую землю, угодил в какую-то ледяную глудку, выбитую из-под снега проезжавшей недавно лошадью, и заплакал. Из носа пошла кровь, увидев которую мама так испугалась, что хотела вернуться обратно в детсад. Я обещал ей, что если поедем дальше домой, то я перестану плакать, а кровь остановилась сама по себе. Мы поехали дальше.
С горки ехать получалось быстрее, и вскоре мы добрались до улицы Труда, до дома Екатерины Ивановны. Мама поставила санки во двор, возле ворот, и, взяв меня на руки, поднялась по лестнице. Я так обрадовался, что мы снова дома, что даже забыл поздравить Екатерину Ивановну с Новым годом. Мама сделала мне соответствующее внушение. Екатерина Ивановна стала жаловаться, что ее совсем заездил фининспектор, замучил проверками и посетовала: «Видно, кому-то из соседей глаза залило завистью, что у меня много заказчиков. Вот завидущие люди! Неймется им, что кому-то в жизни повезло. И строчат, строчат жалобы, лучше бы работали, чем жалобы строчить. Я, что ли, виновата, что они ничего не умеют хорошо делать – ни кроить, ни шить, ни вышивать. Учились бы у старых родителей…»
Во время этих сетований и причитаний мама зажгла спички, и я увидел в темном углу нашей комнатенки наряднейшую елку. А мама поднесла огонек к елочным маленьким свечкам, и елка заиграла всеми возможными лучами радости. Это тихое счастье давалось мне на два новогодних дня. Поздно ночью, после спектакля, домой вернулась Лиля. Наконец, вся семья в сборе. Если бы знать, что с отцом, совсем полное счастье наступило бы.
Первые два дня 1947 г. я жил очень счастливо, любовался красотой нашей домашней елки. В комнатенке, которую мы снимали у Екатерины Ивановны, мы жили втроем, в страшной тесноте, но не в обиде. Через два дня настала пора возвращаться в детсад. Я услышал разговор мамы с Лилей: в такой тесноте он (они говорили обо мне) не сможет учиться в школе; ведь здесь даже стол поставить негде, как он будет делать уроки? Как его собирать в школу? Сумки нет для книг, одежды нет, обуви нет.
