Сложнее всего было сделать бумажную гирлянду лампочек. Я решил начать с самого трудного – на длинной бумажной ленте – обрезанные поля четырехполосной газеты «Удмуртская правда», которыми мы заклеивали на зиму окна, чтобы в них не дуло холодом, – я нарисовал много лампочек, поскольку я еще не умел считать числа больше 10, то я разграничил всю бумажную ленту на четыре части (по числу будущих оборотов вокруг растения – псевдоелки) и в каждой части нарисовал по десять кружков с патронами, кружки изображали лампочки, а патроны – просто бутафорская имитация цоколей электрических лампочек. Теперь надо было раскрасить каждый кружок в какой-нибудь цвет. У меня было всего три разноцветных карандаша: красный, желтый и синий. Я очень горевал, что нет зеленого карандаша, но все-таки, высунув от старательности язык принялся раскрашивать кружочки на бумажной ленте, которой суждено было стать лжегирляндой.
Ко мне подошла Анна Валентиновна и поинтересовалась, чем это я так увлеченно занят. Я рассказал ей, что выбрал растение, стоявшее в живом уголке в качестве будто-то бы новогодней елки, хочу украсить ее игрушками, а сейчас рисую для этой елки гирлянду цветных лампочек. Заодно я посетовал, что у меня нет зеленого карандаша, а при отсутствии зеленых лампочек в гирлянде елка будет не такой красивой. Анна Валентиновна раскрыла мне секрет зеленого цвета: она сказала, что если кружок закрасить сначала желтым карандашом, а по желтому красить синим, то получится зеленый. Я не поверил ей, и тут же у нее на глазах закрасил кружок желтым, по желтому стал чиркать синим. К моему искреннему удивлению и восторгу там, где синий карандаш прошелся по желтой основе, появился ярко-зеленый цвет. От радости я забыл поблагодарить Анну Валентиновну за науку, и принялся дорисовывать гирлянду. Это было открытие для меня: оказывается, смешивая одни цвета, можно получать новые, которых у тебя не было.
Когда я завершил гирлянду и обмотал ее вокруг псевдоелочки, пришла мама и, посмотрев на мою работу, спросила: «Кто тебя научил рисовать эту гирлянду?» Я ответил, что никто не учил, что я все это придумал сам. Маме так понравилась моя самостоятельность, что она расцеловала меня. Я не понял, за что мне привалила такая нежность, и рассказал маме, что Анна Валентиновна научила меня, как делать из желтого и синего цвета зеленый цвет. Однако меня самого результат не порадовал; лампочки не выглядели свежо, цвет карандашей на газетной бумаге превратился в какую-то тусклую муть, не было в лампочках живого яркого блеска, который жил в моей памяти от новогодней гирлянды на нашей большой елке, стоявшей несколько дней в музыкальной комнате. Я утратил интерес к своей выдумке и включился в работу всей нашей старшей группы по подготовке к празднованию Дня Красной Армии 23 февраля 1947 г.
Мы вместе с Лидией Оттовной разучивали военные песни: «С листов неслышим, невесом слетает желтый лист», «На позиции девушка провожала бойца» и, конечно же, всенародную «Катюшу». Долго пробовали то одну песню, то другую, но, кроме «Катюши», ничего хорошего не получалось. Помню, что все песни забраковали, кроме бодрых, маршевых песен и «Катюши».
У нас, по моим понятиям, очень хорошо получался марш.
Но все эти песни были трудны для исполнения даже старшей группой. Поэтому до исполнения на детском утреннике, посвященном годовщине Красной Армии, допустили только «Катюшу» и «Священную войну»:
Уладив дела с песнями, надо было подготовить чтецов-декламаторов. Еще в лагере Потьмы воспитательницы разучивали с детьми (и со мной, в том числе) очень хорошие песни: например, в три года я бодро горланил самую популярную перед войной песню:
