Сталин с особым цинизмом издевался над теми, кто верил ему. Это удивительное явление. Но еще более циничен он был с теми, кто претерпевал от него зло. Уже в студенческие годы я поразился, когда узнал судьбу маршала Кирилла Афанасьевича Мерецкова. Когда Сталин вызволил его из застенков Берии и вызвал Мерецкова в Кремль, чтобы поставить перед ним боевые задачи, у вождя хватило садистского цинизма спросить: «Как там было? Тяжело?» Мерецков пишет, что он ответил Сталину: «Давайте не будем об этом, ставьте задачу». За Мерецкова отвечу я: «Да, там было невыносимо тяжело». Любой человек – неразгаданная загадка. Но загадка загадке рознь. В русском языке есть очень точное понимание загадки через саму же загадку. Это понимание само имеет форму загадки: без лица, а в личине. Ответ точен, как выстрел в упор: это и есть сама загадка.
Когда я думаю о судьбе нашей семьи, отнятых возможностях, о судьбе нашего поколения и нашей страны – меня потрясает несоизмеримость достигнутых результатов с морем-океаном страданий и жертв, принесенных на алтарь ненасытного молоха истории. Я начинаю тогда различать
– загадку Дьявола,
– загадки Бога
– и загадку Человека.
В античные времена Аристотель выразил следующую мысль о сущности загадки: «Суть загадки состоит в том, чтобы говорить о действительном, соединяя невозможное с возможным». Сегодня, оглядываясь на судьбу страны и необъяснимые успехи Сталина, мистику его успехов и метафизику его деяний, мы видим, что его успех – успех разгаданной им загадки Дьявола: делай то, что другие считают неприемлемым, и успех будет с тобой. Но смысл истории состоит в том, чтобы из животного естественным путем развился и успешно преодолел свое становление человек.
В Потьме я подслушал такой диалог: «Почему сегодня не шьют? – Всех погнали на картошку». Это было страшной осенью, где-то в октябре 1942 г., мне уже шел пятый год. Потому и запечатлелись эти жуткие для детской души слова, что я живо представил, как маму конвойные гонят на картофельное поле и бьют ее за то, что она работает недостаточно расторопно. Мое сердце сжалось от бессилия помочь маме, единственному близкому человеку. Я впервые осознал человека перед машиной государственного насилия. Я с надеждой обратился к Б. И.: «А мою маму тоже погнали на картошку?» Б. И. улыбнулась ведьминой улыбкой: «А как же?! Что, твоя мама не такая, как все!?»
Этот разговор слышала Рита Ивановна, она еще не была расконвоирована. Рита Ивановна остановила Б.И. взглядом и сказала: «Не беспокойся, Коля, я только что была в производственном бараке и видела твою маму. На картошку погнали только тех, кто не умеет хорошо шить». По щекам Б. И. текли слезы. Я не понял тогда, почему она заплакала после слов Риты Ивановны. Что ее так задело? Что моя мама оказалась среди лучших? Но Б. И. плакала тихо, только слезы текли.
Это комментарии к тем дням, когда мы готовились к утреннику в честь дня рождения товарища Сталина. Ни проблемы загадки, ни проблемы Дьявола, Господа Бога и Человека у меня в голове тогда не было. Я был тогда в третьем классе, поклонником товарища Сталина, его пламенным сторонником, восхищался гениальностью Сталинградской победы, одержанной благодаря Сталину и стойкости защитников Сталинграда.
В один из дней подготовки к утреннику в честь семидесятилетия товарища Сталина, Инна Федоровна пришла особенно радостная. Она вся прямо светилась изнутри: «Дети, я принесла вам чудесные стихи о товарище Сталине». Это было стихотворение Михаила Исаковского, специально посвященное юбилею. Мы учили его наизусть. Но законы памяти весьма лукавы: мы можем живо помнить то, чего не было, и забываем то, что было на самом деле. Я хорошо, полностью и выразительно прочитал это стихотворение на детском утреннике 21 декабря 1949 г., но сейчас могу вспомнить из него только те строки, которые в те годы наиболее поразили меня:
Здесь надо остановиться и постараться понять, какие беспрецедентно жестокие методы должна была применить история, чтобы
– люди чужого человека называли родным
– и верили ему больше, чем себе.
Даже история с отречением Галилея при всех ужасах средневекового менталитета и средневековой образности целей, стоявших перед действующими лицами, бледнеет перед изуверством органов, применявших крайние методы дознания, чтобы выбивать «признания» у попавших в их лапы несчастных интеллигентов. То, что творили чекисты-большевики, не имеет никаких оправданий. Галилея заставили самого отречься от своих открытий, реальных открытий. И человек, чтобы избежать смертных мук, душевных и физических страданий, оговорил сам себя, понимая, что «все-таки она вертится!»
На допросах у сталинских следователей люди должны были не отрекаться, а предавать самих себя, часто понимая, что ничего хорошего они этим предательством не добьются.
