Уроки у нас теперь были такие: чтение («Родная речь для третьего класса» – одна из самых толстых, интересных и полезных книг, которые я когда-либо встречал; очень добрая книга), русский язык, чистописание («каллиграфия») и арифметика. У четвероклассников были еще два очень интересных предмета – география и история. Они готовились получить после окончания четвертого класса государственный документ о завершении начального образования.
По русскому языку мы начали учебный год с изучения падежей и падежной системы русского языка. И тут мне открылось, что сам собой развиться такой язык как русский не мог. Должен был быть кто-то, кто изобрел эту систему падежей, склонений и спряжений, типов предложений, членов предложений и частей речи. Я до пятого класса не различал подлежащее и существительное. Но в пятом классе у нас была очень хорошая учительница русского языка – Клавдия Никитична Бубушкина. Благодаря ей я полюбил русский язык во всех его проявлениях и воплощениях и, полюбив, стал разбираться и с членами предложения, и с частями речи, и с родами существительных, и с частицами «не» и «ни».
Но в осень 1949 г. у меня было очень плохо с русским языком. Падежную систему я выучил сначала в «шутливом» варианте:
Иван – именительный
Родил – родительный
Девчонку – дательный
Велел – винительный
Тащить – творительный
Пеленку – предложный
В третьем классе я вообще не понимал, для чего нужна сама падежная система. Я спросил об этом учительницу, которая вела у нас чтение (т. е. «родную речь») и русский язык: «Кто изобрел наш язык?» Она мне ответила: «Русский народ». Ответ показался мне слишком общим, но я не понимал, что меня мучает.
Однако добрый Хаос тоже не дремлет: несколько детей из нашего набора один за другим заболели скарлатиной, и я – первым из них. Нас изолировали, поместив в особую комнату на первом этаже Лесной школы, а потом, когда выяснился окончательный диагноз, на подводе отвезли всех заболевших в поселковую больницу.
Пока я лежал в изоляторе Лесной школы, зашла библиотекарь и спросила, что бы я хотел почитать. Тогда гремела первой славой книга Бориса Полевого «Мы – советские люди». Библиотекарша тут же принесла эту книгу мне, и я сразу начал читать первую повесть из этой книги «Последний день Матвея Кузьмина». Она меня увлекла, но болезнь брала свое. Голова пылала в жару, сознание мутилось, температура поднялась.
В школе не было какого-то лекарства, которым понижают высокую температуру, и меня срочно повезли в больницу поселка Факел. Потом, чуть позже, туда перевезли и других заболевших. Мы еще не успели толком познакомиться друг с другом, как оказались в общей больничной палате. С одним из мальчиков я подружился. Он был из удмуртского города Камбарка, и мы стали все звать его Камбарыч. Меня он называл просто: Колич. Я многим жизненным вещам научился у Камбарыча. Настоящее имя Камбарыча было Витя Копьев.
Еще до нашей болезни, которая началась в начале октября 1949 г., в Лесной школе произошло выяснение, кто кому должен подчиняться в детской иерархии. Камбарыч учился в четвертом классе. У него была своя позиция по всем существенным вопросам жизни. Он, как и Карл Маркс (о чем я узнал только на первом курсе университета), полагал, что при столкновении равных прав решение должно принадлежать силе. И сразу все поняли, что Витя Копьев – самый сильный мальчик из всех четвероклассников, а так как детей более старших возрастов в Лесной школе не было, все быстро признали его авторитет.
Мне повезло, Камбарыч относился ко мне уважительно; я не сразу понял источник его уважения. Но порождающая причина обнаружилась довольно скоро: он уважал мое лагерное прошлое. Оказывается, когда его мама сдавала в канцелярию Лесной школы соответствующие документы, кто-то из работников, увидев мои бумаги, выразился особо неприязненно обо мне: «Смотрите – еще один сын врага народа. Чем они там в Ижевске думают, когда посылают к нам таких детей?» Витя все это услышал, а когда вышел в коридор из канцелярии Лесной школы, увидев меня, сидящего возле двери на стуле, спросил: «Так ты и есть Энгвер?» Я ответил: «Да». Он покачал головой и побрел по коридору прочь. Его мама тоже собиралась в обратную дорогу, и ему захотелось проститься с ней.
Первые дни болезни протекали и у Камбарыча, и у меня очень тяжело, с высокой температурой, но когда температура упала до нормальной, мы должны были вылеживать еще сорок дней карантина. Камбарыч расспрашивал меня об устройстве лагеря, расположении сторожевых вышек. Особенно его радовало, когда я рассказал ему о плане побега «на волю», так и не осуществленном. Камбарыч со вкусом разъяснил мне, в чем состояли мои ошибки, и что бы он сделал сам, окажись в то время на моем месте.
