Игровой и концертный зал – одна и та же комната, разделявшая большую и маленькую спальни для мальчишек. Спальни для девчонок находились в другом конце коридора. Сам коридор был зрительным залом, его ширина позволяла установить там несколько рядов скамеек. Авансцена представляла собой, в зависимости от рисованных от руки задников то хозяйский двор попа и попадьи, то берег моря, а волны двигались перед зрителями в противофазе двух трафаретов, у одного из которых вершины и впадины не совпадали с вершинами и впадинами другого.
Приводили эти трафареты в движение мальчики, стоявшие за кулисами. Третий трафарет, который размещался на самом дальнем плане, был просто горб волны с перехлестывавшим через самого себя пенным гребнем. Это был просто стол, закрытый синим покрывалом, поверх которого шла марлевая, слегка всхолмленная пена.
Весь музыкальный фон этой сказки – шум моря, поповское подворье, базар – все это выражалось вокалом Инны Федоровны, которая проявила потрясающую энергию в имитациях и мелодическом сопровождении сценической ситуации.
Когда отдернули бутафорский занавес, отделявший «зал» от «сцены», мальчишки и девчонки, наши зрители, и взрослые, собравшиеся на представление, захлопали в ладоши. Это были первые аплодисменты, искренность которых я воспринял сознательно. Те аплодисменты, которые пришлись на сказку «Морозко» в лагере в Потьме, я воспринимал как установленный лагерным начальством ритуал, обязательный к исполнению, за ненадлежащее исполнение всех ждало неотвратимое наказание.
Здесь, в Лесной школе, лагерный ритуал, как я понял, прожив на воле с июня 1946 г. по декабрь 1949 г., три с лишним года, – здесь лагерный ритуал был немыслим. Немыслим, но тем более вызывал удивление; то самое удивление, которое у древних греков породило философию как особый вид человеческого, т. е. сверх инстинктивного знания, знания, аккумулирующего личный опыт человека как обобщение человеческого, общечеловеческого знания.
Когда Балда получает от попа (по наущению догадливой попадьи), задание востребовать от чертей морской оброк и идет возмущать пучину морскую, впервые появляется старый черт, которого играл я.
Меня нарядили в вывернутую наизнанку меховую шубу, мне приклеили бороду из пакли, всю в колтунах, из папье-маше слепили рога, на резинках крепившиеся к голове, и посчитали мой образ внешне завершенным. Но я каким-то седьмым чувством понимал, что образу не хватает динамики. Я первый раз в жизни решился на импровизацию (т. е. действие, не согласованное с режиссером-постановщиком). Я заранее приготовил стакан воды и ждал нашего появления перед зрителями.
По режиссерскому плану мы должны были откинуть синее покрывало, чтобы зрители увидели место, где живут морские черти. Инна Федоровна ставила этот момент как постепенное открытие глубины. Я решил, что надо действовать внезапно и быстро, так как зрители, посещавшие чуть не каждый день наши репетиции, знали это развитие событий не хуже нас.
Я набрал воды в рот и резко сдернул покрывало. Зрителям открылась внутренность сценической волны, и тогда, не мешкая, я опрыскал их водой изо рта. Раздался визг и хохот все подались назад; пока публика успокаивалась, мы с Балдой начали положенный нам пушкинский диалог.
Со мной внутри «волны» сидели еще три второклассника, игравшие маленьких бесенят, как и положено по тексту сказки Пушкина.
Мы доиграли сказку под нескончаемые аплодисменты благодарных зрителей.
После представления Инна Федоровна поблагодарила меня за импровизацию. «Успех представления, – сказала она мне, – обеспечила твоя импровизация. Это значит, что у тебя есть творческие задатки. Не знаю, кем ты будешь, когда вырастешь, но творческие задатки у тебя есть».
Эти слова часто поддерживали меня во взрослой жизни. После Инны Федоровны ко мне, уже в столовой за праздничным обедом, подходили мальчики из четвертого класса и выражали свое одобрение ходом выступления на сцене.
Один из мальчиков, Володя Бушмелев, которого родители привезли в Лесную школу из райцентра – города Можги, рассказал, что его отец (или брат, не помню) присутствовал на утреннике (по окончании срока действия путевки в санаторий Лесная школа такое допускалось), очень смеялся.
Другой мальчик, которого все прозвали Яша-офицер, тоже подошел ко мне после новогоднего обеда, но с совершенно другой оценкой. Яшу-офицера дети не любили; я вообще не обращал на него внимания, пока он не постарался сблизиться с девочкой, которую звали Галей Царегородцевой. Яша-офицер изображал из себя взрослого мужчину, хотя учился всего-навсего в четвертом классе. Он ходил по коридорам Лесной школы, заложив левую руку за спину, а правую за борт куртки, которая имела военный покрой и всегда была застегнута на все пуговицы. Говорил он тихо, вполголоса, всегда ровно, но всегда «со значением», с глубокомысленными недомолвками. Камбарыч мне рассказал, что в эту, самую красивую девочку в их четвертом классе, были влюблены все остальные мальчики, но она, эта самая Галя Царегородцева, предпочитала «дружить» с Яшей-офицером.
