Поезда пришлось ждать долго. Мама прикорнула в зале ожидания рядом с нашим жалким скарбом, а я отправился изучать вокзальные помещения. В вагон мы сели уже глубокой ночью и поехали в Ижевск к новым поворотам судьбы.
Я затосковал по Камбарычу, смотрел в окно вагона, за которым плыла безвинная тьма, и в этой бездне тьмы изредка высверкивался огонь сторожек путеобходчиков, да звезды на небе, казалось, стали ближе к земле. Потом сквозь полудрему увидел в дурмане полусна Яшу-офицера: он доставал из карманов пальто по пистолету и наводил их на меня. Но не стрелял, а только улыбался: «Что, старый черт, боишься пули? Правильно! Ведь я стреляю без промаха». И смеялся тихим смехом.
Потом вдруг мама меня разбудила. Оказалось, что мы уже в Ижевске, на старом Увинском вокзале, том самом, с которого мы уезжали в Лесную школу. Наш поезд пришел в Ижевск поздно ночью, но дежурный автобус еще почему-то ходил. Мама очень обрадовалась, что нам не придется пережидать на вокзале до утреннего транспорта. Увидя мои клюшки-костыли, водитель, ввиду позднего ночного времени, согласился нас довезти до самого дома. Из объяснений дороги, которые мама давала водителю, я понял, что мы теперь живем на углу Пушкинской (бывшей восьмой) и Красногеройского переулка. Снова у частников снимаем угол за печкой на втором этаже деревянного дома. Дом нашей новой хозяйки стоял недалеко от ворот стадиона «Динамо» и дома Раисы Борисовны, у которой мы ютились перед отъездом в Лесную школу. Но самое большое преимущество нашего нового жилья состояло в том, что совсем близко, наискосок через дорогу находилась мужская средняя школа № 30. В эту школу меня и определили. До этой школы я мог добраться своим ходом, и мама наконец могла отдохнуть от забот обо мне, хотя бы в самой малой доле.
Угол, в котором мы втроем ютились у нашей новой хозяйки, был мало приспособлен для жилья. Было очень холодно, стена за ночь промерзала настолько, что к утру покрывалась инеем. Спать приходилось в верхней одежде и даже в пальто; на ночь нужно было одевать валенки. Писать за столом было невозможно, очень зябли пальцы. В чернильнице замерзали чернила. Это был самый тяжелый период нашей «вольной» жизни.
И все-таки однажды мама сказала мне: «Не хнычь и терпи, ты же видишь, мы с Лилей все делаем, чтобы хоть как-то выкрутиться». И добавила: «Как бы тяжело и трудно здесь ни было, это все равно лучше, чем лагерь в Потьме». Я очень расстроил маму, когда в ответ на эти слова сказал: «Мне в лагере в Потьме было лучше». Мама обняла меня и горько заплакала. Таких горьких слез я у нее больше никогда не видел, и лишь много позже осознал, насколько глубоко ее ранили мои глупые слова.
Наш третий класс в 30-й школе шел с опережением учебной программы: здесь, в Ижевске уже разделались с делением до конца и пошли осваивать учебный материал дальше, чем в Лесной школе. Я совершенно не понимал технику деления «уголком», так как большую часть первой и второй четверти болел скарлатиной и пребывал в карантине.
Наша учительница в 30-й школе была очень хорошим педагогом. Ее звали Лидией Андреевной Крутнер. Знакомясь со мной, она подробно расспросила меня об учебе в 9-й школе, что мне там понравилось, и такой же расспрос учинила мне, когда узнала, что первые две четверти третьего класса я учился в Лесной школе. Я искренне рассказал ей обо всем, но пожаловался, что совсем не понимаю, как надо осуществлять деление «уголком».
Лидия Андреевна сказала, что надо побольше решать примеров из задачника и всегда проверять результат деления с помощью обратного действия – умножения; она пояснила, что если я произвел деление правильно, то, умножив частное на делитель, я снова получу делимое. Меня восхитило это правило проверки. Дома я не мог остановиться, рассказывая маме, как можно без посторонней помощи проверить, правильно ли совершено деление. Лидия Андреевна на всякий случай прикрепила ко мне в помощь Витю Одинцова, отличника из нашего класса, чтобы он помогал мне быстрее усвоить действие деления.
В какой-то из дней мы с мамой пошли в гости, навестить Марию Ефимовну и Макара Васильевича. Надо было забрать остатки того нашего скарба, который оставался на хранении у Марии Ефимовны.
Макар Васильевич с добродушным смехом вспоминал, как я, учась в первом классе, под влиянием цирковой рекламы знаменитой укротительницы Ирины Бугримовой, приезжавшей на гастроли в Ижевск, пытался дрессировать корову Милку и кормил ее из своего рта морковкой. Большую немытую морковку я брал в рот, подходил к стойлу, за которым стояла Милка, подзывал ее к себе и пытался заставить Милку брать морковь у меня изо рта. Я воображал, что изображаю Ирину Бугримову, которая, держа кусок сырого мяса во рту, угощала им своего свирепого льва. Во всяком случае на афише лев был очень свирепый. Денег, чтобы ходить в цирк, у нас тогда не было, но афиши в те времена были очень красочными.
