Макар Васильевич с веселым добродушием вспоминал тот случай и радостно смеялся вместе с Марией Ефимовной. Я рассказал Макару Васильевичу свое новейшее открытие в математике: как без посторонней помощи самому проверить правильность исполнения действия деления. Макар Васильевич лукаво посмотрел на меня и сказал: «А вот мы сейчас проверим, твердо ли ты усвоил действие деления? Смотри сюда», – сказал он и, взяв листок бумаги в клеточку, начал писать: разделим 27 на 3; уголком:
27 3
24 81
3
3
0
Я был поражен. 27, деленное на 3, у Макара Васильевича получилось равным 81! «Абсурд! Нелепость!» – восклицал Макар Васильевич, глядя на этот поразительный результат и лукаво посматривая на меня. Поначалу я смешался и не вдруг мог сообразить, в чем здесь дело. А Макар Васильевич, весело смеясь, продолжал: проверим результат умножением и написал:
81 – частное,
× 3 – делитель
3 – один умножить на три
+ 24 – восемь умножить на три
27 – делимое».
И только тут я сообразил, в чем дело: две ошибки погашают друг друга. При делении надо брать в качестве первой цифры частного наибольшее число, умножая которое на делитель, получим ближайшее целое к данному делимому; значит, первая цифра частного будет не восемь, а девять; при проверке умножением ошибочные действия совершаются строго в обратном порядке.
Только после этого шутливого примера Макара Васильевича я действительно понял смысл действия деления. Макар Васильевич порадовался, что я сам сообразил, в чем суть этой арифметической шутки. Он похвалил меня: учись, у тебя светлая голова, тебя фокусами не собьешь с правильного пути.
Когда я на другой день пришел в класс и показал Вите Одинцову эту арифметическую шутку, Витя даже не удивился. Он сказал: Лидия Андреевна показала нам ее сразу, как только мы начали решать примеры на деление. Но такой скепсис относительно моих арифметических прозрений не обескуражил меня. С тех пор я очень полюбил математику. Она стала моим увлечением на всю жизнь.
К празднику Красной Армии добрый Хаос подбросил нам совершенно необычную флуктуацию: маме, Лиле и мне дали комнату в артистическом общежитии театра. Кто-то из артистов уехал раньше срока, и Лиля выпросила у директора театра В. Н. Черемовского освободившуюся комнату для всей нашей семьи.
Площадь комнаты в общежитии, которую нам отдали под жилье, составляла 11 кв. м, что было настоящим раем по сравнению с тем, как мы жили у нашей хозяйки на Пушкинской улице. Общежитие артистов находилось в двухэтажном крыле здания театра, на Трамвайной улицы, слева от парадного подъезда самого театра, если стоять лицом к проходящим мимо трамваям. На первом этаже левого крыла театрального здания разместилось общежитие артистов Удмуртского театра, на втором этаже жили семьи артистов русского театра.
До войны здание театра было заводом сельскохозяйственного инвентаря – делали вилы, косы-литовки, грабли, серпы и прочие снаряды сельскохозяйственного труда. Во время войны здесь было налажено производство легкого стрелкового оружия – в основном пистолетов. Но к концу войны все эти производства были переведены на настоящие оборонные заводы, которые всегда в качестве «маскировки» производили полезную для гражданского населения продукцию по традиционным технологиям, и здание передали Комиссариату (впоследствии – министерству) по делам культуры. Это было очень удобно. Самый большой цех стал зрительным залом, огромные цеховые ворота – въездом на сцену, которую пришлось нарастить в высоту, заводские бытовки – гримерными для актеров, переходы между крыльями здания стали верхним и нижним фойе, часть коридоров отрезали от фойе и разместили в них актерские общежития, но самая большая часть других цехов в правом крыле здания стала поделочным цехом. Здесь изготовляли декорации к спектаклям, здесь были столярная и плотницкая мастерские, художественная мансарда, где писали все задники к спектаклям и, наконец, лицо любого классического театра – костюмерная и бутафорская мастерские.
Бутафором театра была пожилая женщина, эвакуированная из Ленинграда во время войны, Антонина Алексеевна Алешковская. Когда война закончилась, Антонина Алексеевна поняла, что в Ленинград ей возвращаться некуда, и осталась в Ижевске вместе со взрослым сыном – Михаилом Алешковским, который начинал свою артистическую карьеру в Ижевске. В 1950 г., в самом начале, Антонина Алексеевна вышла по старости на заслуженную пенсию, и театр срочно искал работника бутафорской профессии.
Лиля узнала об этом и упросила маму стать театральным бутафором. Мама умела делать бумажные цветы, вышивать, гладить кружева, лепить все, что угодно, из папье-маше. Это и есть главная работа бутафора. Заведующим бутафорской мастерской был человек с золотыми руками – звали его Иван Назарыч. Он умел все сам и еще руководил двумя краснодеревщиками, которые создавали сценическую мебель по заказу театральных художников.
