Иван Назарыч, поговорив с моей мамой и выяснив, что она умеет делать, охотно согласился взять ее в театральные цеха на должность помощника бутафора. Поэтому директор легко согласился отдать нам освободившуюся комнату в актерском общежитии: он решал сразу две задачи – давал крышу над головой молодой актрисе и поселял рядом с театром ценного работника – помощника бутафора.
Мы тут же съехали от хозяйки холодного дома на Пушкинской и быстро перебрались в актерское общежитие. Стояла зима и дольше жить в морозном закутке было нельзя: вечная простуда и болезни типа ангины, гриппа, не дай Бог – воспаление легких плюс ревматизм.
Мы с мамой не могли нарадоваться столь удачной судьбе, Лиля прямо расцвела. Наш «пенал», как и большинство других комнат в этом общежитии, имел размеры 5,5 × 2 м, но зато высота комнаты была огромная – 4 м. Поэтому в ней достаточно свободно дышалось. А главное – было очень тепло, так как при театре была своя кочегарка, оставшаяся в наследство от завода сельхозинвентаря. Эта кочегарка располагалась прямо во дворе театра, и ее чугунная труба поднималась так высоко, что дым не ел глаза, а только оседал на снег мелкими черными сажинками.
В актерском общежитии наша семья прожила четверть века, иногда – все трое, иногда по двое: если уезжала Лиля, оставались мы с мамой, если уезжал я – оставались Лиля с мамой; однажды, когда я, по окончании экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, получил распределение на Дальний Восток, в г. Арсеньев, я забрал маму с собой, но из-за йододефицита в местной воде маме пришлось вернуться в Ижевск, к Лиле.
После открытия свойств деления в тридцатой школе ничего интересного в учебном процессе для меня не запомнилось. Я продолжал ходить в эту школу до конца учебного года, а когда нам выдали табель успеваемости, я обрадовался только последней строчке – переведен в четвертый класс.
Мы вовсю занялись благоустройством нового жилья, хозяевами которого стали. Из поделочного цеха принесли использованную в каких-то спектаклях мебель: высокую, почти до потолка ширму, с помощью которой отделили уголок комнаты и разместили там электроплитку и кое-какую посуду – тарелки, чашки, вилки и ложки; во всех прежних местах нашего жительства все это, за исключением лагерной кружки, приходилось брать у домохозяев. Я только теперь начал понимать всю бездонную глубину обнищания нашей семьи. А ведь таких были – миллионы! И это массовое обнищание было не только результатом войны – на территории Удмуртии и Мордовии военных действий не было со времен окончания Гражданской войны, но и итогом построения социализма в одной, отдельно взятой, стране.
В комнате удалось разместить топчан, где спали мы с мамой, располагаясь «валетом», и один диванчик, на котором спала Лиля. Был стол, за которым мы по очереди обедали, а когда он освобождался от посуды, я делал за ним уроки. Все комнаты-пеналы располагались вдоль юго-западной стены: в первой жили сын и мать Алешковские; во второй – семья артиста Бассанова, в третьей – муж, жена и дочка Камкины, в четвертой – артист Поддубный с женой (работник издательства) и двумя сыновьями, в пятой – семейство Кобзевых, в шестой – мы, Энгверы, в седьмой семья – театральный художник Марин и его жена – детский врач. В восьмой жили театральный осветитель В. М. Свиридов, бывший артист оперетты, и его жена – театральная портниха и зав. костюмерным цехом. В девятой, очень большой, по сравнению с пеналами, квартире – артист Удмуртского театра Аполос Перевощиков – фронтовик, весь в следах от ран, недавно вернувшийся из армии с пятью красными звездами, и его жена, артистка удмуртского театра Вера Дзюина. В десятой, тоже большой квартире, жили русские артисты Аркадий Куприянович Войновский и его жена, заслуженная артистка Удмуртии Александра Александровна Соловьева. В одиннадцатой квартире жил главный режиссер театра Борис Борисович Ящиковский, а позже, когда Ящиковский уехал в другой город, в этой квартире после ремонта поселился директор театра Черемовский с женой и сыном-старшеклассником Эриком.
Дальше были огромная умывальня, общая для всех жильцов второго этажа, совмещенная с общей кухней, посреди которой стояла огромная печь-плита с 6 и 8 «конфорками»; печь нужно было топить дровами.
Туалет был общим, но он располагался на первом этаже. Ключ от туалета был тоже общим, один, на здоровой баклушке, он висел с обратной стороны кухонной двери.
Перед кухней-умывальней была квартира артиста Власова, который жил со своей женой Катей Романовой, дочкой Таней и старенькой мамой – Клавдией Васильевной.
В тринадцатой квартире жила та самая Распэ, с которой мы познакомились, как только приехали в Ижевск, и ее дочь – старшеклассница Ада Чернецкая. У Ады была роскошная русская коса, ни у кого из девочек нашего театрального двора не было такой великолепной, длинной и толстой косы. С Адой мы познакомились раньше, когда вместе находились в пионерском лагере на территории 16-й школы.
