На лестничной площадке была квартира артистов Удмуртского театра Гавриловых; у них было два сына – Анатолий и Рудольф. Младший, Анатолий, имел домашнее прозвание Толяшкин, а старшего во дворе звали Ральф, или Рандольф. С обоими я долгое время дружил. К сожалению, Толяшкин умер в молодом возрасте, правда, успев жениться и оставив сына. Ральф жив-здоров, вырастил сына, обзавелся внуками, давно, сразу после окончания экономического факультета МГУ, через год или два, перебрался в Москву.
Мы обустроились в новом жилье так хорошо, как на моей памяти наша семья никогда еще не жила. Правда, вся мебель была бутафорская, но прочная и удобная. За всеми этими суетами стремительно приближался Первомай. Лиля с мамой выбивались из сил, чтобы создать домашний уют, не лагерную, а нормальную жизнь в нашем жилье. Они невероятными усилиями раздобыли 8 м марли и стали делать из нее шторы на окна в комнате, где высота потолка равнялась четырем метрам. Чтобы марля выглядела как тюль, надо было применить специальную бутафорскую технологию, которая имитирует бахрому по краям штор. Они шили, стирали, крахмалили, снова гладили и т. д., и т. д., пока не добились нужного впечатления – тяжелых, словно шелковых, складок на шторах.
Потом добыли у В. М. Свиридова, зав. электроцехом театра, лестницу-стремянку, чтобы нанизать шторы на металлическую круглую штангу. Я сквозь сон слышал, как они шепотом договаривались во чтобы то ни стало к утру повесить шторы. И слышал, как мама Лиле сказала, что уже совсем скоро, в 1952 г., «у вашего батьки закончится срок». Не стыдно будет его встретить в такой уютной комнате. Мама еще поудивлялась и выразила свое удивление особым образом: такую ударную работу в лагере мы делали только после Сталинградской битвы, когда поступил срочный заказ на солдатское обмундирование. Из этого разговора, услышанного сквозь сон, я еще раз убедился, как горячо мама с Лилей ждут отца, и не мог понять, почему у меня самого нет такого чувства. Мне было все равно, придет отец через 2–3 года или нет, но мама с Лилей очень ждали его. Летом, в конце июня, Лиля снова выхлопотала для меня путевку в пионерлагерь. Это стало уже традицией. Теперь стало легче получить профсоюзную путевку, ведь мама тоже работала в театре и состояла в профсоюзной организации работников искусств.
После окончания третьего класса, летом 1950 г., мама повезла меня по адресу, указанному в путевке: ул. 4-я Подлесная, школа № 32, обычная типовая двухэтажная каменная школа, очень похожая на девятую школу, в которой я начинал свои школьные годы. В 32-й школе расположился очень хороший пионерлагерь – рядом были и лес, и пруд; все порядки с линейками, утренним построением и даже товарищем Милей, которая, как и все мы, стала на год старше, были уже знакомы.
Но появился новый интерес. При школе был огромный сад-огород, у задней ограды которого росли молодые тополя. Мы любили после завтрака улизнуть от всех к этим тополям и там наслаждаться свободой ничегонеделания. Но товарищ Миля тоже не дремала и все время хотела пристроить нас к какому-нибудь общелагерному делу. Нас было трое – один мальчик с Михайловской горы, один с татарского базара и я. Мы уже раньше наигрались в «захват знамени» и в авиамодельные кружки. Поэтому, скрывшись от руководства, спокойно рассказывали друг другу разные интересные истории из жизни.
Однако товарищ Миля не любила такого индивидуализма и не теряла надежды превратить нас в активных общественников. Она спросила, чем мы хотели бы заняться, чтобы это было интересно. Не помню, что ответили мои товарищи, но я сказал товарищу Миле, что хотел бы писать стихи, но у меня ничего не получается, так как я пишу медленно и пока записываю одну строку, другая забывается. А стихи всегда складываются не меньше, чем две строки зараз, а бывает и больше – по четыре строки.
Товарищ Миля сказала, что она обязательно поможет мне. И в самом деле, через полчаса ко мне пришел длинный парень, явно ровесник товарищу Миле и ее однокурсник по пединституту. Он представился и сказал, что товарищ Миля прислала его записывать за мой стихи. Я должен был у него на глазах сочинять свои вирши. Далее он сказал, что с ним будет еще несколько студентов следить, чтобы он чего-нибудь не напутал.
Только тут я осознал, как по-глупому влип в историю со стихами. У меня никак не складывались никакие стихотворные строчки и я, обратившись к слушателям, сказал, что так на людях стихи не пишутся. Тут парень, которого прислала товарищ Миля, сказал мне: «Хватит придуриваться. Ты, видимо, не читал „Египетские ночи“ Пушкина». Мне ответить было нечего. Но, так или иначе, они от меня отстали, и товарищ Миля больше не допекала меня своими придирками.
