Неправильное царство полностью

— Полвека тому назад в Мосхне слышали хриплый голос под гитару. Посему скажем вам: больно бьёт по нашим душам телеграф за тыщу миль. Со всей ответственностью заявляю, что наша держава перед вами ни в чём не виновата. Это всё придумал Пальмерстон в осьмнадцатом году. Двадцать штук курева? Врёте, двадцать одна. Точность — вежливость политиков.

Понурый юноша услышал шаги. Рядом дрожал Вилкин, весь в копоти. Спросивши разрешения, он положил руку на плечо секретаря.

— Будь добр, выслушай. В правление Прохора ты был младенцем. Прежняя эпоха для Рофии тоже тяжела, всюду нищета и уголовники с бомбистами. Однако тогдашний царь позволял критику. Наших политиков и его самого пародировали, высмеивали в балагане в стиле Петрушки. Сегодня мы способны только на карикатуры с нимбами и рогами.

Петров молчал с прямым взглядом. Собеседник, на время поборовши страх, знакомил с премудростями.

— Знаешь неизменный закон общества? Те, кто начинали либералами, заканчивают твердолобыми. Так загнивают бояре.

Секретарь закрыл усталые глаза.

Суровый Гортов за шкирку увёл алтарника прочь из дворца. Полтора часа рабочий люд под воздействием никотина по инструкции собирал новую вычислительную машину, она же комптарь. Усталый Эдисон упал в кресло.

Шестерёнки скрывались за высокими, до потолка, стенками, рядом маленькие лампочки и реле, они обеспечивали логические функции имени некоего Буля. Роль арифмометра сохранилась, данные по-прежнему вводили с ундервуда. Важную роль играло новшество от Эдисона. Экран представлял собой собрание крошечных ячеек, в которых скользили лески разных оттенков, от белого до чёрного. Две рукоятки, горизонтальная и вертикальная, передвигали курсор. Остальное знакомо. Перфокарты и перфоленты играли роль памяти, одна временная, другая окончательная. Наверху висели песочные часы для отсчёта машинного времени. Стрекочущий звук комптаря сравнивали со стрельбой из винчестера.

Заокеанский Кулибин простёр руку в сторону кресла.

— Петров, присадживайтес.

Песочные часы перевернулись. Петров ещё помучается со всеми этими буковками и циферками. Особая подвижная головка со сменными деталями отыскивала в перфорации заданное слово, всё записано на перфоленту нулями и единицами. О них, если верить Эдисону, в своё время говорил Лейбниц. У Пушкина нечто подобное тоже встречается: «Мы почитаем всех нулями, а единицами себя».

Кое-чем повелитель оставался недоволен.

— Единственный недостаток машины — клавиши. Вельми жирно выходит для жалкого секреташки. Нельзя ли сделать то же самое, но с гусиными перьями?

Изумлённый Эдисон приоткрыл рот, но кесарь вернул чужую челюсть на место (секретарь же едва не упал на паркет). Зато необходимый гость внёс новую лепту:

— Вы моджете соединят комптар с Сетью modern способом, намного более удобным и экономичным.

— Не годится, было бы слишком жирно. И небезопасно для духовности!

— Новый пункт. Пожалуйста, проведите industrialization. — Ответ его поразил. — Sorry, что для вас джирно, дорого? Вы начихали на вверенную вам страну? Или я, глухой, не расслышал? Савельевы деятели, крепостники, и те строили джелезные дороги и заводы, промышленност при них не опускалас на дно.

— Замолчите, не то угодите в крепость.

Эдисон с кряхтением встал с кресла, прошёл мимо стражников, которые пугались табачного дыма, и гордо покинул Градец.

Вскоре вернулся уже привычный слуга государев. Офицер-колонизатор Павел Шишкинский оценил плоды трудов, в беседе с властью он перешёл к соседней теме. Царь задумал очередной прожект:

— Обещаю вам всем, достопочтенные господа, что в тридцатых годах мы приступим к программе по покорению космоса. На ракетах ли, из пушки ли, но деяние необходимое. Либо мы применим ракеты для другой цели. Ваше мнение, сударь Поль.

Колониальный барин приставил тыльную сторону ладони к гладкому подбородку, в задумчивости смотревши вверх и немного в сторону.

— Воображаю, как покорители космических туземцев висят посреди кабины межпланетного корабля. Они на расстоянии многих и многих километров от Земли хрустят багетом да булькают венским пивом. Перед космопроходцами возникло бы единственное препятствие. Они определённо врезались бы в небесную твердь.

— Помнится, жил в Прохорово царствование некто Кибальчич. Сделал космическую ракету, будучи готовым во время полёта долго сидеть в тесноте. Я его поместил в тюрьму: пущай посидит. — Царь с прищуром и с беззвучным смехом почёсывал бока.

Лицо Петрова порозовело, когда за стеной, издалека, раздалось не презрительное фырканье царевны Агнии, а пение под звуки фортепьяно. Из её красивых уст лился марш колонизаторов с пафосными строками «Нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей, мы пронесём через миры и века». Насколько знал юноша, эту песню впервые услышали задолго до его появления на свет, лет восемьдесят назад.