— Или рано, или поздно. Год нужен, чтобы понять. Можно считать, таков мой ответ твоему уважаемому деду. Срок тому ответу — год. После реши сам, «что». Если накопишь силы. Перестань искать преграды вне себя. Они внутри. Всегда и у всех — так. Для тебя главная преграда — жалость к себе, выросшая из общей безумной любви и заботы. Подумать только, — Сим взвился в седло и закрутил танцующего Ярана, — апа мчится через степь, натягивает нить внимания, нащупывает меня, утомляет душу… Всё ради капризного ребенка! Пожалуй, тяжко тебе быть сокровищем рода, его бременем… или наследником?
Сим рассмеялся и позволил скакуну мчаться прочь, упиваясь быстротой. Ветер бил в лицо, и день казался ярче и занятнее, чем поутру. Болезненные мысли смешались с пылью и осели далеко за спиной…
Яран чуть умерил бег, фыркнул и оглянулся: как там прочие, они ведь слабы и достойны сочувствия. Если не дать им возможности, не нагонят.
Ближние нагнали не сразу. Арина выглядела бледной, потерянной. Она впервые мчалась вскачь и слегка напугалась. Но пристроилась рядом и постепенно начала дышать ровно. Затем смогла разжать зубы и дрожащим голосом задала вопрос.
— Что всё это… было?
— А, странный вопрос и такой же ответ? — улыбнулся Сим. — Великий апа пожелал замириться со мной, так думаю. Он третий год меня вроде как проверяет. Ещё он хочет понять, каково было моему деду, когда я ушёл из кочевья. Я, единственный внук шатрового сильного рода. Дед был готов убить меня. Но не убил. Апа желал узнать, стану ли я налаживать в такой же путь его малыша? Кроме того, он ощущает угрозу, повисшую над степью. Он — чуткий старый зверь… Вот тебе сотая доля его причин и мыслей. Шатровые, Арина, особенные люди. Они ничего не делают своими руками, не говорят прямо. За моего деда, как я помню, всегда говорили два его ближних и три советника. Порою выяснялось, что их слова к мнению деда не имеют никакого касательства. Но чаще это не делалось ясно.
— И — что?
— Пока род удачно и сыто кочует, пока не нарушены главные законы степи… ничего. Тебе будет полезно перезимовать в большем селении. Или станешь окончательной ведьмой, или научишься радоваться простым вещам.
— Вот ещё, — Арина заспешила, пока атаман не отвернулся. — Как тот важный дедушка узнал, где искать вас? Или ему без разницы, у кого спросить? Не может быть, чтобы всё равно.
— Я — Сим, отчий атаман, — Сим сложил руки перед лицом и торжественно развел их, словно принимая в ладони крупный шар. — Меня находят те, кому очень нужно. Ну и наоборот, я нахожу тех, кому это… совсем не нужно. В степи говорят, что случай следует за отчими, что отчие спешат за случаем. — Сим подмигнул Арине. — Глупости. Степь огромна, полна чудес и диковин. Не все их замечают. Не все готовы, заметив, направить скакуна навстречу… Сегодня у тебя прорезался голос. Хорошо.
Сим улыбнулся, нащупал свирель и поднес к губам. Никто из его людей, конечно, не знает: игрушку начал мастерить Дэни, когда ему было четыре. Доделывал свирель, а вернее, выправил по негодной заготовке, Старик. Получается, две души поют и дышат вместе с атаманом, когда тоска накрывает его тенью своих темных крыльев. Как теперь.
Кругом лежит родная степь, простор без края… Ни облачка над ней, и пылью не пахнет, и проплешин горелого не видать — как бывает в худшие, огневые годы засух. Стаи чудовищного жора не застят горизонт, хищники не воют, сливая голоса с ветром. Благодать… Но сердце сжимается, ноет.
Если не сделать чего-то воистину невероятного, Эт до холодов подастся в горы. Друг уйдёт, не оглянувшись… и заснёт в пещере, и никогда более не ощутит на коже свет родного солнца… Степь осиротеет, не только атаман, вся степь! Эт — пятый сын дикого поля. Так его назвали, ведь он пятым вошёл в пещеру. В тот год выбора пещера позвала и приняла восьмерых, то есть очень много. Из них вернулись в свет родного солнца лишь трое. Старший был вскоре отравлен, хотя подобные ему не опасаются ядов. Младший три года назад предал степь и ушел в скальный город ведьм, где тьмою пропитан сам воздух. До нового года выбора, когда вход в пещеру делается открыт особенным детям, еще ждать и ждать… так что у степи есть один-единственный сын дикого поля. Эт знает свой груз долга, помнит, что нужен людям и незаменим. Но душа его догорает.
Атаман закончил мелодию и нахмурился. Эт давно не появляется, не дает о себе знать. Вряд ли он охотится. Что ему — охота? Рывок, удар. Одно мгновение… Скорее уж Эт следует за отрядом на удалении, что-то свое решает, перемогает тоску. Значит, надо играть на свирели. Эт никогда не говорил, но всё же он помнит свой подарок. Слушает свирель. Ему важно быть для кого-то близким, столь же ценимым, как семья…
