И стыдно, и смешно, и тепло на душе. Я считаю Кузю главным? Я прошу его решать мои проблемы? То есть теперь уже и мои, и деда Слава.
Малыш долго смотрел на следы операции, принюхивался. Что-то понял, насторожился. Поставил торчком короткие уши, замер… Поморщился, пощелкал челюстями. Наконец, закинул морду и заплакал в рассветное небо — навзрыд. Совсем как тогда, на поляне. Я уже знаю силу его голоса… и все равно подействовало: рванулась, обняла Кузю и прижала, жалеючи. А Кузя рыдал и рыдал, и опять был он самый невинный и обиженный из младенцев мира. И опять у него глазищи — на полморды, трогательные.
Когда, наконец, Кузя смолк, а эхо увязло в утреннем тумане, мир сделался тих и недвижен. Голова моя опустела. Сознание расширилось, и такое оно свободно могло вбирать понимание об окружающем нас болоте… я постепенно ощутила, как в глубине под нашей кочкой движется кто-то смертельно жуткий. В небе незримо высоко кружат голошеие стервятники, ждут поживы. Дед прав, болото впитало запах болезни и оповестило здоровых хищников и подельщиков, что им пора явиться и забрать жизнь ослабевшего.
Топь всколыхнулась, большая кочка под нами чуть приподнялась и снова опустилась.
— Уходите, — строго велел дед. И добавил: — То моё дело… Ох, чего уж, начало всему мною же и положено. Всему виною упрямство мое несносное, разыгралось на старости лет. Который год хожу сюда под листопад, а зачем хожу, чего желаю? Вот и доходился.
Я скосила взгляд на Кузю. Малыш во все дивно-синие глазища смотрел вдаль и смаргивал слезинки. Я обернулась — и забыла дышать.
Через топи грациозными прыжками летел молочно-белый призрак, едва различимый в тумане. За ним следовали иные, серые, рыжеватые, бурые — они сливались с болотам и обозначали себя только в движении. Но первый — сиял! Выделялся и скользил восхитительно легко, стремительно приближался… И замер возле нас.
Я сразу решила: это и есть мама Кузеньки. Такая красавица! Глаза темные, но с фамильным отливом в теплую синеву. Окрас схожий, и внутренняя сила. тоже Чуется особенное умение взглядом вывернуть душу наизнанку.
Мама Кузи — умная и рассудительная. Не перекусила меня, не процедила сквозь зубы, но я уже согласна сама подставить шею.
— Ур-рм, — поздоровался Кузя, пригнулся и уложил морду на лапы. Он даже обмотал пасть кончиком хвоста. Наверное, так полагается виноватым детям, когда они просят прощения. — Ур-рм.
— Урм! — повторила я на всякий случай. Стало совсем безразлично, процедят меня или перекусят.
— Валга-эри, — прохрипел дед. — Всё… конец.
Белоснежная красавица — весом, полагаю, с меня, ростом в холке тоже с меня, сидящую на пятой точке — вздохнула, принюхалась и приопустила уголки губ. Ну и выдержка у нее! До сих пор все мы живы и целы, хотя наверняка смотримся завзятыми злодеями…
Матушка глянула на Кузю, взрыкнула. Малыш, не жалея больную лапу, пал на брюхо и зарыл морду в траву. Н-да… моя Мари так же старалась прикинуться паинькой, когда оправдывалась после очередной детской выходки, неуместной и непростительной в понимании взрослых.
Мама Кузи посмотрела мимо меня, принюхалась. Она постепенно вытягивала хвост, быстро и ловко ощупывала кочку. Завершила это дело, глянула на деда. Шагнула к нему, изучила корзинку на ноге, тут и там потрогала кончиком хвоста, зацепила, подергала тихонько. Я уверена: все это время она общалась с Кузей, просто я не слышала. Но в ушах свербело, внутри головы словно муха зудела.
Холм снова качнуло. Кузина мама усмехнулась — уголки губ сместились шире и выше, кончики клыков мелькнули и пропали. Она повернулась к болоту и встала гордо, красиво. Широко расставила лапы, медленно и плавно опустила голову в какое-то особенное, ей одной понятное положение. Начала глубоко, часто дышать.
Болото волновалось всё заметнее. Рябь бежала по цветущей коросте на воде, огромные сердцевидные листья над темными омутами колыхались и ныряли, чтобы снова показаться — глянцевыми, в крупных радужных каплях.
Шуршали и гудели болотные пузыри, крупные взрывались и разбрасывали над поверхностью рой ряски, мелкие жужжали и ныли непрерывными струйками.
Болото корёжило и пучило изнутри, как гигантское брюхо обжоры.
Болото более не казалось ровным и даже чуть вогнутым, как огромный гамак — оно взбухало, из последних сил удерживало в сети корней нечто огромное. Но незримый гигант пересиливал сопротивление сети зелени — и поднимался во всем своем жутком великолепии. Вон он проявился, вздыбил спиной гору.
Я созерцала катастрофу, как самый тупой горожанин — раскрыв рот и замерев… Не было ни страха, ни попыток спастись или хотя бы зажмуриться.
Вот на верхушке горы начали с хрустом ломаться корни деревьев, затем натянулись и захрустели сплетения травяных корней. Дрожь покатилась по болоту. Во все стороны запрыгали, брызжа в панике ядом, жабцы. Косолапо, но с удивительным проворством, заковыляли из топи на относительно сухие места коряги-птицы, расправили крылья и тяжело взлетели… Вепрядь заорал диким басом и понесся вдаль, вспахивая болото и оставляя широченный след жидкой грязи.
