– Верно, приятель, – расцвел Скалла. – Конечно, она могла и не давать ему ключ. Ну вот, он в дом, а я сразу за ним. Только он дверь захлопнул, так что мне пришлось открывать ее по-своему. После этого она уже не закрылась. Ты, может, и сам заметил. Он стоял здесь, посредине комнаты, у того стола. И видать, бывал здесь раньше, – Скалла опять помрачнел, – потому что сунул руку в ящик и достал вот эту штуку. – Он подбросил на ладони пистолетик с перламутровой рукояткой.
Черты лица миссис Марино явно обострились и напряглись.
– Я к нему. Он пальнул. Промазал и струхнул. Махнул в спальню. Я за ним. Он еще пальнул. И снова промазал. Поищи, пули где-то в стене застряли.
– Обязательно, – пообещал я.
– Ну а потом я его достал. Да кто он такой, хрен в белом кашне. Если она со мной завязала, пусть сама мне скажет, понимаешь? Я от нее хочу услышать, а не от какого-то слащавого хлыща. Вот что меня задело. Хотя парень оказался не из слабаков.
Он потер подбородок. В последнее утверждение верилось с трудом.
– Я ему говорю: «Послушай, приятель, здесь живет моя женщина. Ты кто такой?» А он отвечает: «Приходи завтра. Сегодня здесь я останусь». – Скалла развел руками. – После такого у кого кровь не закипит, а? В общем, начал я ему руки-ноги отрывать, а тут эта пукалка стреляет, и он падает, как… – Скалла взглянул на брюнетку и закончил по-другому: – В общем, помер.
У женщины опять дрогнуло веко.
– А потом? – спросил я.
– Я, понятное дело, убрался, но после вернулся. Подумал, нехорошо будет, если Бьюла придет, а на кровати этот мертвяк. Решил, что отвезу его в пустыню, а потом отсижусь где-нибудь. И тут появляется эта фифа и портит всю малину.
Должно быть, брюнетка притворялась уже давно. Подтягивала незаметно ноги, поворачивала по дюйму корпус, чтобы занять нужное положение, упереться в спинку дивана. Пистолет с перламутровой рукояткой лежал у Скаллы на ладони. Внезапно брюнетка прыгнула с дивана, оттолкнувшись ногами и спиной, сгруппировалась в полете, как акробат, и, перелетая через его колени, смахнула пистолет с той же ловкостью, с какой бурундук щелкает орех.
Брюнетка перекатилась через его ноги. Скалла поднялся и выругался. «Кольт» лежал у него под рукой, но он даже не попытался взять оружие. Он наклонился к женщине…
Прежде чем нажать на спусковой крючок, она рассмеялась.
Миссис Марино выстрелила четыре раза, и все четыре пули попали ему в живот. Затвор сухо щелкнул. Она бросила пистолет ему в лицо и откатилась в сторону.
Он перешагнул через нее, даже не попытавшись тронуть. Секунду-другую широкое бледное лицо оставалось пустым, потом на нем прорезались жесткие морщины. Морщины, которые, казалось, были всегда.
Он прошел по ковру к передней двери. Я прыгнул и схватил «кольт», чтобы им не завладела брюнетка. На четвертом шаге Скаллы желтый ворс ковра окрасился первой кровью. Дальше ее становилось только больше.
Он добрался до двери, положил руку на панель и на мгновение прислонился к ней. Потом тряхнул головой и обернулся. От руки, которой он держался за живот, на дереве остался кровавый отпечаток.
Скалла опустился на первый подвернувшийся стул, наклонился вперед и обхватил живот обеими руками. Кровь медленно сочилась между пальцами, как вода из переполненной ванны.
– Пули маленькие, а больно от них, как от больших… тут, внизу…
Брюнетка как-то неестественно, будто заводная кукла, подошла к нему. Он смотрел на нее не мигая из-под тяжелых полуопущенных век. Она остановилась перед ним, наклонилась и плюнула ему в лицо.
Он не пошевелился. Глаза остались теми же. Я подскочил и толкнул ее в кресло.
– Оставь ее, – прохрипел Скала. – Может, она любила того парня.
Я позвонил в полицию, и на этот раз мне никто уже не мешал.
Несколько часов спустя я сидел на красном табурете в баре «Лука», на углу Пятой и Западной, потягивал мартини и размышлял о том, каково это – весь день смешивать коктейли, да так и не позволить себе ни одного. Было поздно, второй час ночи. Скаллу отправили в тюремную палату городской больницы. Мисс Бэринг так пока и не объявилась, но в полиции надеялись, что она даст о себе знать, как только услышит, что Скалла арестован и больше не опасен.
У боссов KLBL, делавших поначалу вид, что они ни о чем таком не ведают, оставалось двадцать четыре часа, чтобы решить, как подать историю своим слушателям.
Народу в «Луке» было не меньше, чем в полдень. Через какое-то время ко мне подошла темненькая итальяночка с шикарным носом и глазами, от которых лучше держаться подальше, и сказала:
– У меня освободился для вас столик.
Я взял еще мартини и заказал ужин. Кажется, я его даже съел.
Напротив меня – в воображении, конечно, – сидел Скалла. В черных глазах было что-то, кроме боли, что-то, что он хотел, чтобы я сделал. Парень то пытался объяснить, что именно ему от меня надо, то зажимал обеими руками живот и повторял: «Оставь ее. Может, она любила того парня».
Потом я поехал на север, к Франклин-авеню, оттуда к Бичвуд-драйв и вверх, к Хизер-стрит. Они были так в ней уверены, что даже не установили за домом наблюдение.
