Серые, длинные. Страшный старик. Насвистывает какую-то мелодию. Ад! Этот человек тут главный? Он распоряжается моим телом. Вводит что-то жуткое, чужеродное. Сиплый стон. Попытка сопротивляться. Сил почти нет.
Лицо дьявола.
Круглое, как блюдо, испещренное морщинами и венозными звездочками. Мутные светлые глаза. Огромный сизый нос. Рыжеватые усы, переходящие в седую окладистую бороду.
— Наконец-то, сынок!
Мурашки! Какой еще «сынок»? Он всех в аду называет «дочерями» и «сыновьями»? Точно помню, что мой отец не он, а Дональд Грэйвз.
— Бобби, дорогой мой мальчик, вот и всё… — старик вынимает иглу из вены.
Что значит «всё»? Оторопь! Это какой-то перевалочный пункт между миром людей и преисподней? Стоп, ну-ка соберись! Имя — Роберт Грэйвз. Я атеист. Так! Ночной лес. Ливень со снегом. Старая машина. Вещмешок под пылающей от жара щекой.
— Слава Богу! Думал, не вытащу тебя, — хрипит незнакомец, вытирая лоб рукавом.
«Бог».
Раз спокойно произносит это слово, он точно не черт и не дьявол. Но где я? Попытка приподняться.
— Ты полежи, не вставай.
Легкое похлопывание по плечу. Убийства. Побег. Я уложил в могилу троих. Эйдена Келли, Крейга Томпсона. И Франк. Туристическая база. Толстяк Берни тоже на моей совести.
Револьвер.
Где он? Старик нашел его? Вещмешок. Мой шестизарядный Кольт «Питон». В его барабане еще целых три пули.
Комната.
Ободранные обои. Закоптившийся очаг с тлеющими угольками. Над ним — фото в рамке. На фото парень, на вид, лет двадцати трех. Фуражка. Парадный китель. Внизу какая-то надпись. Не разобрать. Старик сидит рядом, на стуле. Читает какую-то бумажку. Инструкцию от лекарств. Укол. Этот человек вытащил меня с того света? Сглатываю. Во рту страшно пересохло.
— Пить, — шепчу.
Старик вздрагивает.
— Сейчас-сейчас, сынок!
Встает. Торопливо идет куда-то. Скрывается в соседнем помещении. Всплески. Похоже, он наливает воду из чайника или кувшина в кружку. Облизываю губы. Глубокие трещины.
Незнакомец.
Некрасивое лицо. И сияющая улыбка. Какая-то победная. Чашка на тумбочке. Рядом — стойка с капельницей. Летняя стажировка в больнице. Заходящаяся от неровного дыхания Элис Ньюман на кушетке.
— Ну-ка!
Старик помогает приподняться. Запах пота, рыбы, черствого плесневелого хлеба. Край чашки у губ. Чудовищная жажда, Боже! Глоток… Еще один. Мокрый подбородок. Капли на шее и груди.
— Тише-тише, не торопись, — приговаривает незнакомец.
Вытереть рот. Рука еле слушается. Рукав бордово-коричневой рубашки в клетку. Чужая вещь. Где моя одежда? Ниже живота — старомодные трусы. Бледные ноги. Шерстяные носки покалывают пальцы и пятки. Черт! Не было у меня этих бабушкиных носков. Джинсы. Мёрзлая, лесная земля. Теплая моча с кровью. Старик наверняка выкинул штаны.
Взгляд.
Старик смотрит с теплотой. Слезы в уголках глаз. Он растроган или это старческое? Улыбка. Нескольких зубов не хватает. Имеющиеся — серо-желтые, гнилые. Озноб по телу.
— В доме холодновато, да? Сейчас, сынок. Принесу дровишек.
Старик выходит. Я жив. Что случилось с моим рассудком? Какой-то дикий сбой произошел. Я был не в себе и не собой. Потекшая крыша. Когда это случилось?
Пятнадцатое.
Дом Эндрю Вульфа. Франк. Или всё же с семнадцатого на восемнадцатое? День рождения и ночь убийств. Число. Какой сегодня день? Покалывание. Щека чешется. Черт! Многодневная щетина. Я тщательно брился и принимал душ перед тем, как отправляться мстить. Две ночи в лесу. Сколько же дней провел в отключке? Пять? Шесть? Похороны уже прошли?
Вспышки.
Несколько раз приходил в сознание. От звука своего голоса. Страшные бредовые видения. Крики, стоны. Звал маму. Звал Франк. Их обеих нет. Скрип. Старик входит с охапкой дров.
— Погоди, будет тепло. Ты, наверное, хочешь есть?
Старик подкидывает пару поленьев в очаг, остальные кладет рядом. Раздувает. Запах костра.
— Хорошо бы тебе выпить куриного бульона, но у меня нет ничего такого…
Куриный бульон. Мечтал о нем перед тем, как отключиться.
— Машина вчера заглохла, а до ближайшего магазинчика миль двадцать.
Так и знал. Глухомань, медвежий угол. Беднота.
— Хотя погоди. У тебя ж в мешке была какая-то еда.
Старик на кухне. Грохот посуды. Значит, вещмешок он прихватил. Нашел всё: деньги, оружие. Его это: «сынок» и «Бобби». Мистическое совпадение. С детства ненавижу «Боб», «Бобби». Роб или Роберт — без вариантов. У этого человека, как и у меня, подтекает крыша. Он принимает меня за своего сына? Если так, то это плюс. Значит, не пойдет к копам. Но, как только немного окрепну, сразу соберу манатки и смотаюсь из этого странного места.
— Бобби! Грибной суп-пюре пойдет? — кричит старик.
Черт, как же заставить себя говорить?
— Слушай, сынок! А кто такой Франк? Что-то я не припомню друзей с такой фамилией. Это твой армейский приятель?
Эх, если бы! Всё гораздо поганее. Ужасное прошлое.
Сын.
Кое-что теперь ясно. Военнослужащий на фото. Что же случилось с Бобби? Он погиб? Бедный старик! Сойти с ума от горя можно. Испытано на себе.
— Во-о-от, готово, Бобби. — Незнакомец несет тарелку.
Урчание в желудке. Голод.
— Я Роб, — выдавливаю.
— Робби-Бобби, — нараспев произносит он, помешивая суп ложкой.
